— А если предупрежу её, а? Так нельзя же, когда человек умереть может. Нехорошо так поступать.
Внимательный взгляд кажущихся в сумраке черными глаз изучал моё лицо, рвался внутрь — я чувствовала это.
— Не сумеешь ты смертыньку отвести, кликуша. Не дадено тебе силы такой. На какую тропинку не свернёшь, а к развилке явишься. Волче — брат мой названный, един отец, да матери разные. Моя — княгинюшка, его — дворовая девка. Ростили рядом нас, в надёже друг на дружку. Да только как кровушуку не мешай, в разные ручейки растекается. Ему Мстиславу служить да зверя бить, мне княжий стол занимать. Одно скажу — обиду нанесёшь брату — сгною в подземелье!
— Нанесёшь ему обиду, как же! Уеду я завтра. Тяжко мне смотреть на них. Уеду к Мстиславу.
— Не уедешь, — покачала головой ведунья, и негромко свистнула.
На зов прилетела знакомая мне уже серебристо-серая небольшая сова, приземлившись на ближайшую к нам ветку сосны.
— Мой пригляд тебе. Подруженька верная, совушка-круглая головушка. Молвить не станет, путь укажет.
— Зачем? Куда?
— Зябко, ступай в дом.
— А ты? — обернулась я, но передо мной уже не было красивой молодой женщины, только две совы улетали вглубь леса.
В горнице после мороза было тепло. Прислонив ладони и щёку к почти остывшей печке, я невольно угадывала в темноте силуэты спящих Малуши и Волче. Вот охотник завозился; заскрипел, вздыхая от облегчения, под ним сосновый топчан, и босые ноги зашлёпали в мою сторону.
— Ты поправился, смотрю, совсем, — шептала я темной фигуре, высившейся всего в шаге.
— Где была?
— На небушко смотрела.
— С кем перемолвилась?
— Ого, да ты мне допрос устраиваешь что ли? Тебе то что?
Волче двинулся вперёд, и я инстинктивно выставила перед собой руки, которые тут же коснулись обнаженного тела, обвязанного по талии полотном.
— Болит?
Сильные пальцы ухватили за запястье и подняли ладонь выше, прижав к груди.
— Извела ты меня под самый корень. Мочи нет терпеть Мстиславову заботу по тебе. Один раз отбился и второй устою, лишь бы ты рядом осталась.
— Это так у вас отбиваются? Когда чуть кишки на снег не вываливаются? Ничего себе! — я попыталась вырваться, но не тут-то было.
— Постой, ладушка! Дай раздышаться чуточек.
— Малушу разбудишь! — прошипела я чуть быстрее, чем следовало бы. — Я чужих объедков не подбираю, у волков изо рта мясо не вытаскиваю. Ну вас, зверей! Живите по своим законом, а меня не трогайте! — если бы Волче мог слышать мой внутренний голос, он бы изрядно удивился: всё естество тянулось к этому мужчине, я находила оправдания самым смелым своим и неосмотрительным поступкам, что могла бы совершить, да что там! Я даже готова была первая поцеловать его! Но разум и страх встали перед желаниями тела непробиваемой стеной, как казалось.
— Горюха…
— Не горюха я тебе, понял! Не горюха! Женя меня зовут!
— Неужто матушка так величала? — с улыбкой произнес Волче, и это подлило масла в костёр.
— Прикинь!? И батюшка тоже! — не замечая того, я говорила всё громче. — И брат, и дядя, и тё…
Внезапно время остановилось, и на ярком экране внутреннего взора, который растянулся от стены до стены, я увидела такое, от чего подогнулись колени и разом пересохло во рту. За этим зыбким полупрозрачным видением обеспокоенное лицо Волче казалось бледной маской.
— Горюха?
— Всё нормально, нормально всё! — прижиматься к его груди было так хорошо, что испуг прошел очень быстро, уступив место совсем другим и очень опасным чувствам. — Я видеть начала всякое. Будущее что ли. Не знаю… Кличу, выходит.
— Боязно? — лучше бы он не спрашивал так, лучше бы не обнимал ласково.
— Боязно, — чуть приоткрыв губы, я уже мечтала о поцелуе, когда дядька Лешак прикрикнул со своей лавки:
— Угомону на вас нет! Добрым людям дрёму распугали!
Нас расцепило и разнесло каждого в свою сторону.
Не выспавшееся тело сводило с ума раскоординированностью и головной болью, Лешак ворчал, Волче выглядел огурцом, хотя всё ещё довольно вялым, Малуша, как представлялось моей бешеной ревности, предвкушала привычные любовные удовольствия.
— Дура набитая! — цедила я сквозь зубы, скатывая постель в огромный пёстрый ролл. — Домой, домой! Быстрее из этого дурдома.
Злиться было на что — не давало покоя видение. Не то, чтобы я дико любила животных, но участь белёсой волчицы, зверски зарубленной топором, была, как ни крути, незавидной.
— Слушай! — негромко обратилась я к сопернице. — Выйдем на крылечко?
И она неожиданно легко согласилась. Мы стояли там же, где давеча с Моревной, и так дико захотелось стрельнуть сигаретку, чтобы, выпуская дым, как бы между делом сообщить: "А вот знаешь, тебя убьют скоро!"
— Ведаю, что тебя калёным железом жжёт! — с места в карьер кинулась Малуша. — Не терпится Марье про живую воду донесть? Так ступай! Ступай! И не от такого лиха увёртывалась!
— Постой, — я зачем-то тронула разгорячённую девушку за плечо, — не об том разговор. Видела я тебя волчицей. Будто мужик на тебя топором замахивается. Незнакомый. И бьёт. И вроде как убивает... Вот.
