— А если я не сделаю первые шаги? Вообще? Категорически? Буду сидеть до конца жизни вот на этом троне и просить тебя пересадить мою задницу на унитаз. Каждый день. В какой момент рыцарю надоест?
— Я...
— Да пошёл ты! Уходи! Выйдешь на Мира, там ночные бабочки роятся — выбирай любую! А я ни летать, ни ходить не могу! Понял?
— Нет.
— Что нет? Не понял? Понятнее объяснить?
— Не уйду! Иди ко мне..., давай же.
Я плакала, а он утешал, поглаживая по спине. Потом Егор сидел в темном зале, устроив меня на коленях, и мы целовались совсем по-детски, пока его руки не стали смелее, и моя футболка не полетел на пол, и его, а потом и вовсе зарыдал старый диван, обиженный бесцеремонностью двух ошалевших от желания людей.
— Скоро папка придёт.
— Не скоро.
— В смысле?
— Жень, ты же взрослая женщина. — и резко сменил тему. — Нигде не болит? Я не раздавил тебя?
— Дай подумать...
Сидящий на коленках перед диваном Егор приподнялся в тревоге.
— Кажется, всё целое.
— Неправильно, наверное, вот так...
— Вот ты дурак, ну вот честно! Знаешь, как это классно, когда живая. Живая! И горячая внутри. Чувствую почти каждое твое касание, иногда нет, но это не важно совсем. Встану, Егор. Я обязательно встану на ноги, потому что желание быть с тобой счастливой меня переполняет!
— Ты выйдешь за меня замуж?
— Выйду.
— Хочешь в ванну?
— Хочу.
Я улыбнулась стряпухе, что щедро отрезала мне кусок мясного пирога. Видения не спрашивали, они нагло заявляли о себе. Села на скамью и отвернулась к стене. По ровному зеленому полю экрана бежал Иван в кольчуге и богатырском шлеме. Бежал ко мне. Убивать. Свой приговор я видела в красивых глазах княжича. Откуда-то сзади закричал Мстислав. Это что же: вдвоем на одну?
Картинка сменилась.
То же поле, тот же день. Над мёртвым телом стоит Золик. На месте одного глаза — кровавая дыра, истекающая жидкостью. Ворон шатается, и слабеющие пальцы выпускают меч, вонзающийся в траву. Восточный принц падает на колени и садится на пятки. На Востоке так молятся, кажется.
Картинка снова ползёт вбок.
Огромный, просто великанских размеров чёрный с синим проблеском по шкуре конь грузно разворачивается и вышагивает прямо на меня. Одна половина его морды — белый, высушенный солнцем череп. Страшные зубы словно застыли в усмешке. Сверху ко мне тянется ладонь в кожаной перчатке с агатовыми бляшками.
— Вот и узвар поспел. Попьёшь? — вопрошает не замечающая ничего стряпуха.
— Попью, бабушка. Попью.
В кухню входит живой, но очень злой Золик. И это уже не видение.
— Не сказывай никому.
— Да уж понятно. А что между вами происходит-то?
— Промеж меня и... — ворон замолкает и откусывает большой кусок от моего пирога.
В дверях застывает Иван. Заспанный, но переполненный подозрениями.
— Духмяные пироги нынче. Мочи терпеть нет. — княжич отламывает с краю и, откусив, жует с видимым удовольствием. — Чего взмыленный, Воронович, али с бабы слез?
Стряпуха ахает, прикрывает рот передником и бочком выходит из кухни.
— Не тебя ли, гостьюшка дорогая, тешил зятёк любимый мой?
И тут меня прорывает — злая я, когда нормально не дают поесть:
— Не тебе выговаривать, княжич. Не ты ли меня по углам обжимаешь? Подглядываешь? Неужто я краше Марьи твоей?
Лицо Ивана меняется, он утирает рот рукавом и делает шаг вперёд.
— Не краше. Да кто ж тебя знает, кликушу пришлую. Морока наведёшь, потом утром отплёвывайся. — Иван в сердцах швыряет недоеденный пирог на пол. Из-под лавки выбегает кошка и быстро утягивает нежданно свалившееся лакомство в сторону.
Золик поднимает голову:
— Не то и тебе приблазнилось? По какой приметочке узнал?
Иван вскидывает бровь, думает, отвечает:
— Срамно говорить, но приметочка верная. Отродясь небывалое.
— Душнит?
— Душнит. Стало, и ты приметил.
Оба поворачиваются ко мне, не сговариваясь:
— Выручай, кликуша!
Занавес.
Мы съели весь пирог, пока обсуждали ситуацию. Иван краснел, отдувался, но выдал правду. Я наблюдала за Золиком, пытающимся не показать затаённую боль взглядом. Шутка ли, слушать мужа, описывающего, каким образом его жена выражает удовольствие в постели.
— И покинуть не могу, и пересилить не можется. Не она это! Вдругорядь гляну — головой повела, косу перебирает — моя лебёдушка.
— Я уж думала, что одна странное вижу. Ну, раз нас уже трое, значит, пора думать, как Марью выручать.
Печальные глаза Золика остановились на моих руках, теребивших деревянную фигурку.
— Чего пытать-то?
— Где держит, изведай, — задумчиво предложил Иван, — глядь, и отыщется.
— А если..., — я не смела задать вопрос, на который мужчины уже хором давали ответ:
— Нет!
— Жива, Марьюшка моя. — Иван, настаивая на своём, аккуратно опустил ладонь на стол.
— Ну, жива так жива, — прошептала я и сжала фигуру ворона в ладонях. Зашумело в ушах, и огромный экран вырос перед мысленным взором.
