– Ну что ты в самом деле, дай Катьке рассказать, – зашипели на меня две тайпанихи, я тут же закрыла рот, во избежание увечий и членовредительства. – Ну вот, Димка у меня все попкорн клянчил. Ну, мы поругались, немного, как положено. Ну быдляк же, в театру с кукурузой воздушной. Но билеты взяли в первый ряд. Попкорн не купили, потому что Димка чавкает как… Не важно. Сели мы, значит, на места, музыка шикарная, Чайковский. Димасик мой через минут пятнадцать начал прихрапывать. Ну, ничего необычного. И вот…
– Что? – это уже я спросила с придыханием.
– Выскакивает на сцену Зигфрид в колготах. Килограммов сто пятьдесят весом. Сцена гнется, как палуба корабля в шторм, скрипит и трещит. Не на цыпочках, нет. Там ни одни пальцы не выдержат. Он просто бегал по сцене. И тут он как подпрыгнет, а у него… Девочки, там яйца до колен, грыжа у мужика может, прям как у быка. И они прямо у меня перед глазами подпрыгивают. Тыц-тыц, тыц-тыц. Я аж рот открыла. Или он под колготы свои трусы не надел, или просто так задумано. В общем, там ребенок заплакал, который сидел через три кресла от нас с Димкой. И эта, короче Одэтта появляется. Тетке лет сто. Мумия, на мартышку сушеную похожа, хромает на пуантах. И видать в маразме. Потому что этот конский прынц как от нее ломанется, а она…
– Неужели его камнем сбила? – зхмыукнула Надюха.
– Круче. Она как запоет «Иди ко мне, желанный мой» в балете. В общем, я как заржала. Димка спросонья вскочил с кресла своего, и бросился не разбирая дороги как лось по кукурузе. Бабка эта, ну Одэтта, упала в обморок, а Зигфрид…. Нога у него сломана. Не выдержала наша сцена балету провинциального. Короче, с позором нас с Димкой выгнали, и сказали, больше не пустят. А мне потом две ночи перед глазами подпрыгивали во сне мудя в колготках. Тыц-тыц, тыц-тыц. Димас говорит я даже орала. Так что, Ритка, отменяется культурная программа. Не смогу я больше.
– Тогда давайте некультурную, – хихикнула Надя. О, нет. Из моих подруг она самая спокойная. Но если она придумывает «некультурную программу» армагеддон близок. – Стриптиз-клуб, караоке, ну а дальше, как пойдет. Я бы еще креветок поела. Ну тех, в чесночном маслице под текилку. А потом можно в СПА.
– После текиллы? – приподняла бровь Валюшка.
– Да, ты права. Текилла лучше. Можно и без СПА, – задумчиво рявкнула Надька, и я поняла, что на балет мы точно не попадем. В обезьянник можем, можем проснуться в Сочи утром, но точно не в театре. Боже, куда я качусь. Я же почтенная мать семейства. Но сейчас я точно абсолютно чувствую, что вот этого всего мне хочется. Всего, что я пропустила в этой жизни чертовой. Мне это надо. Потому что иначе, я просто сойду с ума. Потому что после таких развлечений, может быть, мы завтра не сможем пойти на выписку любовницы моего мужа и его сына. И слава богу. Я уже не вывожу. И если бы не мои подруги, то я давно бы под диваном в депрессии и соплях, и пыталась сдохнуть, как в детстве, после того как родители что-то не купили, или отругали. Ну вот у всех же так было, ложились и думали, вот я сейчас откинусь и вы все еще пожалеете?
– Ну все, договорились. Форма одежды парадно-развратная, – хлопнула в ладоши Валюшка. Ну все. Это конец. Это страшнее нашествия дисептиконов. Ни один Бамблби не справится с угрозой извне, исходящей от моих подруг. Это… – И это. Надюх. У тебя же есть в нашем вертепе драматическом прихваты?
– Ну, – нукнула акула журналистики.
– Ты нам достань контрамарочки на лебединое то. Токма чтоб первый ряд, центральные места. И бинокли театральные надо надыбать где-то. Чтоб в подробностях все, ну ты понимаешь. Тыц-тыц.
Я так устала от кипучей энергии подруг, что свалилась на кровать в выделенной мне комнате и вырубилась. За окном уже начало смеркаться, когда я разлепила глаза и едва не заорала, увидев, обступивших мое ложе подруг, словно сатанисты, приносящие жертву своему господину. У Вальки в руке зачем-то, зеркальце я разглядела.
– Жива, – выдохнула Катюшка, одетая словно жар птица. В брюки состоящие полностью из пайеток розового цвета, пиджак «а ля Киркоров» и топик с таким декольте, что в принципе можно было бы обойтись без кусочка ткани, больше похожего на носовой платок.
– Ну слава богу, – я перевела взгляд на Валюшку. О, боже. Я не пойду никуда. Ни за что на свете. Забиться под кровать, может? Оттуда им будет трудно меня выковырять. Хотя, их не остановить.
– Не надену, – промычала я, уставившись на плечики в руках разодетой в пух и прах подруги, на которых болталось нечто… Розовый комбинезон из латекса, брючины которого от колена расклешаются. На груди красотищи я успела разглядеть что-то похожее на шнуровку золотым шнуром. Мамочки. – Я в своем может, девочки?
– В твоем только на похорона. Не позорь нас, – рявкнула Катька.
– А я говорила, надо ее было переодеть, пока она тут притворялась коматозницей, – поддержала подруг рассудительная Надюшка. – Ой, да брось. Кто тебя узнает? Подумаешь, девчонки отдыхают. И внимания никто не обратит. Еще морды наши пожитые рассматривать. Кому такое в голову придет?