Я спрашивал у Ольтара, в один из холодных вечеров, когда Айдас и Неринга спали. Но он лишь рассмеялся, и велел "не заморачиваться по этому поводу". Я понимал их язык, но иногда они говорили нечто такое, что заставляло меня чувствовать себя лесным волком, который пытается постичь тонкости равнинной охоты.
У них была своя очень сложная иерархия и система отношений, совсем не понятная мне. Самка была сестрой Ольтара, но они спорили так, что заглушали рев нескончаемой зимней бури. Айдас спал с Нерингой, но они не были истинной парой, и это сбивало меня с толку. Чернокожий и Ольтар не были братьями, но именно так Айдас обращался к Ольтару, и тот не одернул его ни разу. Ольтар и чернокожий не одобряли поведения самки, но не пытались с ней поговорить по этому поводу.
Я не понимал. Они относились ко мне странно, хотя я и позволил им остаться на своей земле. Неринга боялась меня, но язвила так, что я только вздыхал и напоминал себе, что она омега, и я должен терпеть все ее выходки. Но Ольтар так не считал, и они снова спорили, а Айдас лишь ухмылялся, потирая замерзающие руки. Он тоже был странным: несмотря на черную кожу и прочие отличия во внешности, он был добродушен и широк душой, смешлив и чем-то напоминал мне отца. Наверное, оптимизмом. Айдас сразу же записал меня в друзья, хотя я и не давал ему повода, и относился ко мне со снисходительным дружелюбием, будто я был волчонком, только-только принявшим двуногий облик. Но я был старше его почти на сорок Кругов - "лет", как говорил Айдас или "зим", как называли их Ольтар и Неринга. Это тоже было необычно: двуногие жили всего ничего, не более сотни Кругов, хотя у нашего вида этот возраст был всего лишь половиной жизненного цикла.
Но они оба - и самка, и Айдас - вели себя предсказуемо, и, если не обращать внимания на странности речи и запах, я бы подумал, что они равнинные волчата с низменностей у Западного Моря: такие же подвижные, торопливые и неугомонные.
Ольтар же был непостижим. Он не вписывался в мои понятия о разумном существе, хотя и был умнее и Неринги, и Айдаса. Он метался между настроениями со скоростью бегущего беты: мгновенно переходя от смешливой расслабленности к яростному неприятию. И было неясно, что же такого я сказал. Он был странным: заботился о сестре, не скрывая этого, но позволял ей делать все, что ей заблагорассудится, уважал Айдаса, но вполне мог отвесить ему затрещину, или же сделать так, как тот говорил.
Ольтар был тонким, жилистым, с изящными, но сильными руками, копной непослушных волос и самыми странными глазами, которые мне доводилось видеть. Он выходил на край пещеры и долго вслушивался в вой Северных Ветров, и мне казалось, что неугомонные Духи успокаиваются, смиряют ярость и лишь треплют волосы и рубашку, обтекая гибкое тело. Я не знал, что он видел в снежном безумии, но он улыбался мягко и счастливо, словно ветер был его старым, верным другом, с которым они расстались на долгое время. Он мог долго молчать, глядя в костер и слушая непрекращающуюся болтовню Айдаса, мог говорить, тихо и сумрачно, рассказывая о нравах людских поселений, а мог и спрашивать меня, заглядывая в глаза и возбужденно покусывая нижнюю губу.
Я рассказывал им о своей земле, о реках и ручьях, о лесах; о равнинах на западе и стаях равнинных волков, подвижных и неугомонных; рассказывал о стаях восточных плоскогорий и тех ловких и хитрых народах. Я говорил о ледяных равнинах севера, родине Салтара и его отца, о неприветливом мерзлом пространстве, где жили самые крупные и сильные волки, редко принимающие двуногое обличье. Я многое им рассказал, но только Ольтар слушал меня с жадным, неослабевающим любопытством.
Он был странным, непонятным, удивительным. Разным. И он был красивым.
Волки не делали особых различий между своими телами, но все же мы были созданы иначе, чем остальные существа. Мы были разумны, и наш разум не мог не меняться в зависимости от тела, в котором мы находились. Это был еще один из даров Великих Духов: волчье обличье и волчья сущность - мы были созданы для борьбы, защиты, охоты, и сознание наше неуловимо менялось, не затрагивая разума. Отступали в тень вещи, в двуногом обличье бывшие важными, уходили знания о том, как пользоваться другим телом, просыпались полудремлющие у двуногого инстинкты. Волчье тело - оно было простым и незамысловатым, направленным на бои, на охоту, на защиту.
И иногда инстинкты полностью брали верх над разумом. Я знал пару стай, волки из которых навеки оставались в волчьем обличье: они были великолепными охотниками, но никто никогда так и не услышал от них ни слова. Я проводил в волчьем теле больше времени, чем любой из моей стаи, перекидываясь только для того, чтобы разделать добычу и - изредка - пройтись в городе. И весной, конечно же, весной. Я не испытывал от этого каких-либо неудобств: в волчьем теле мне было комфортно. Но сейчас я думал, что прав был отец Салтара, когда говорил нам, тогда еще волчатам, что стоит одинаково часто бывать в обоих дарованных нам телах, чтобы быть готовым ко всему, что может преподнести другое обличье.
