Не знаю, чего ожидать, когда мы добираемся наверх. Туула предлагает нам еду и не пытается вырвать топор из рук Гашпара. Она кормит Биэрдну с рук кусками оленьего мяса, розового, сырого, и кровь увлажняет мех вокруг пасти медведицы. Её клыки блестят в свете огня, как тонкие наконечники стрел. Гашпар не прикасается к еде и не говорит. Взгляд его здорового глаза устремлён в очаг, на меня он не смотрит.
Я почти ожидаю, что он попытается опровергнуть историю Туулы. Возможно, он думал, что мы оба обречены, и неважно, чьё сердце остановится первым. Я почти убедила себя в этом, когда моё предательское тело поворачивается к нему, и мои предательские губы размыкаются и шепчут:
– Благодарю тебя.
– Я сделал это не ради твоей благодарности.
То же самое он сказал мне много дней назад в лесу, с Пехти, и теперь я злюсь вдвойне.
– Это ещё одна чёрная отметина на твоей душе – спасти жизнь волчицы? Если мне придётся снова выносить твою благочестивую укоризну, я начну жалеть, что ты не бросил меня тонуть.
– Нет, – коротко отвечает он, не встречаясь со мной взглядом. – Просто не будем об этом, Ивике.
Ритм моего имени подобен трём пульсациям света, быстрым, умирающим. Я сморгнула, и они исчезли. Мгновение я думаю, будто мне только показалось, что он назвал меня как-то иначе, не
Если бы Эрдёг был хоть чем-то подобен Принцепатрию, он бы лишил меня моей новообретённой магии так же быстро, как ястреб хватает мышь, – просто за одни подобные мысли об Охотнике. Смотрю на свою правую руку, лишённую мизинца, и чувствую, как нити божества стягиваются вокруг моего запястья.
Гашпар изучает собственное запястье, мягкий участок кожи на месте пореза. Воспоминание о его признании заставляет моё сердце биться быстрее, особенно когда я вспоминаю обет, который дала в ответ.
– Сколько дней осталось до Праздника Святого Иштвана? – спрашиваю я, и мой голос звучит неувереннее, чем мне бы хотелось.
Гашпар закатывает рукав, так и не поворачиваясь ко мне.
– Слишком мало.
Туула наблюдает за нами, прикрыв глаза, пока медведица вылизывает ей руку. Лопатки зверя огромные, как валуны. Её ухо подёргивается, словно она пытается избавиться от мухи. Вид хищника, смирного, скромного, как домашняя кошка, рождает во мне идею. Туула одним касанием заставила оленя перевернуться на брюхо и вызвала воронов парой нот безымянной колыбельной. Интересно, что ей нужно, чтобы призвать кого-то более крупного и скрытного?
Кого-то сияющего магией богов?
Я открываю было рот, чтобы сказать, когда дверь снова с грохотом открывается, впуская злобный шквал, а вместе с ним – ещё одну девушку. Гостья закутана в мех северного оленя, капюшон натянут.
Медведица быстро поднимается, обнюхивает край плаща девушки. По привычке я лезу в карман за ножом, но тут же вспоминаю, что его у меня забрали. Вместо этого я нащупываю монету и сжимаю в пальцах. Гашпар рядом со мной напрягается, потянувшись за своим топором.
– Сабин, – говорит Туула, поднимаясь. – Наши гости проснулись. Ивике и Гашпар…
Девушка – Сабин – сбрасывает капюшон, но не останавливается, чтобы поприветствовать Туулу. Вместо этого она пересекает комнату в один шаг и падает на колени перед Гашпаром. Её плащ распахивается, открывая свободную коричневую тунику и шнурок ожерелья. Кулон – лист металла, отчеканенный по форме трёхконечного копья, сияет отражённым пламенем в ложбинках и по краям.
– Что ты делаешь? – требовательно спрашивает Туула. – Не унижайся перед Охотником.
Отвращение в её голосе неприкрытое, непрошеное. Гашпар даже не морщится.
– Это не просто Охотник, – говорит Сабин. Её глаза широко распахнуты и смотрят умоляюще, даже когда Гашпар глядит на неё в полном недоумении. – Да хранит тебя Крёстный Жизни, мой принц.
Туула на другом конце комнаты ахает. Осознание заставляет морщины на лбу Гашпара разгладиться, и он протягивает Сабин руку.
– Пусть Крёстный Смерти пощадит тебя, – отвечает он. – Не преклоняй передо мной колен, Дочь.
Сабин берёт его за руку и поднимается, а когда он отпускает – рукав соскальзывает с запястья девушки к сгибу локтя, и я не могу не смотреть в ужасе: каждый дюйм её кожи изуродован розовыми и белыми шрамами, сотнями выпуклых отметин, рядом с которыми шрамы Гашпара выглядят невинными, как царапины от ежевики. Лицо Туулы искажено печалью, а не изумлением. Взгляд Гашпара становится суровым.
Сабин быстро расправляет рукав, чтобы спрятать покрытую шрамами плоть, и румянец на её невероятно бледном лице вспыхивает сильнее.
– Простите меня, мой принц, – говорит она Гашпару. – Я спасла вас, но не могу служить вам. Я больше ничья Дочь.
