Мы все замерли от ужаса. Казалось, прошла целая вечность, но вряд ли минуло больше нескольких мгновений, прежде чем один из нас побежал обратно в монастырь за помощью. Я помню, как наблюдала за тонким кинжалом тёмной воды, крошечной щелью, в которую провалился Нандор, и ждала, что его тело всплывёт. Я была уверена, что он мёртв. Все мы были в этом уверены, когда пришли Иршек и Маръятта. Должно быть, это Иршек выловил его, бледного и посиневшего, холодного, как лёд. Его ресницы слиплись, глаза были закрыты. Я так испугалась, что заплакала.
Другие дети тоже плакали, но Маръятта кричала. Она проклинала Бога и на северном наречии, и на рийарском, и даже на древнерийарском. Нандор лежал у Иршека на коленях, и он молился. Лёд всё так же скрипел под нашими ногами. И тогда Нандор открыл глаза. На миг я подумала, что мне это показалось; его сердце остановилось, и в горле не ощущалось пульса. Но он открыл глаза, и поднялся, и тогда Иршек взял его за руку и увёл со льда, а Маръятта пошла за ними. На следующий день во время нашей утренней молитвы Иршек сказал, что Нандор стал святым.
– Это невозможно, – говорю я – слишком быстро, пока не воцарилась тишина. Я хочу сказать, что только один человек спустился в Подземный Мир и вернулся и что Нандор – не Вильмёттен. Но не думаю, что они оценят мои языческие сказки.
– Я видела это, – говорит Сабин, не поднимая глаз. – Мы все видели.
– Нандор сейчас в столице, – произносит Гашпар. – Вот уже несколько лет он собирает там поддержку. С помощью Иршека он переманил на свою сторону половину совета нашего отца, а вдобавок ещё и кучку Охотников. Я подозреваю, что он задумал украсть корону во время пира Святого Иштвана.
Я слышу, как Туула ёрзает в кресле и испускает тяжёлый вздох. Сабин смотрит на Гашпара, разинув рот.
– Праздник Святого Иштвана через восемь дней.
– Я знаю.
Моё сердце лихорадочно бьётся.
– Этого недостаточно…
– Я знаю, – снова резко говорит Гашпар и обжигает меня взглядом.
Я замолкаю, лицо горит. Не могу точно объяснить почему, но я испытываю глубокую уверенность, что было бы неразумно раскрывать наш план Тууле и Сабин, рассказывать им о туруле.
– А мы тем временем сидим тут, рядом с истинным принцем, которого мы выловили из-подо льда вместе с его супругой-волчицей. – Туула подаётся вперёд, сузив глаза. – Ты уж прости меня за вопрос, но почему ты до сих пор не уехал обратно в столицу, чтобы отрубить голову своему брату-узурпатору?
Мои щёки пылают ещё сильнее на слове «супруга», а у Гашпара, в свой черёд, краснеют кончики ушей.
– Если бы придворная политика была такой простой, – говорит он. – Нандор привлёк на свою сторону половину населения Кирай Сека, не говоря уже об Охотниках и графах. Если их воображаемый спаситель будет убит, на площади начнутся беспорядки. И первое место, куда устремится толпа, – это Улица Йехули.
– Что? – Я резко разворачиваюсь к нему. Потрясение и ужас, словно острая стрела, пронзают мне грудь. – Ты никогда не говорил об этом.
Гашпар склоняет голову, словно принимая мою внезапную ярость.
– Я предупреждал тебя, что Нандор пробудил в народе большую ненависть к Йехули, и он совершит вещи гораздо худшие, если всё-таки сумеет занять трон.
– Худшие, – медленно повторяю я. В горле ужасно пересохло. – Расскажи мне, что это значит.
– Патрифидские страны на западе уже начали изгонять своих Йехули в Родинъю. Подозреваю, что Нандор захочет последовать их примеру. Фолькенским посланникам, безусловно, будет приятно увидеть, как караван Йехули покидает город, а все их дома обращаются в пепел.
Огонь разжигает мою кровь, поднимается к щекам, и тогда я вскакиваю и устремляюсь к двери на холод. Верёвочная лестница качается подо мной в темноте, и я чуть не спотыкаюсь об узкий выступ, когда пытаюсь спуститься по ней. Туула кричит мне вслед, зовёт, но ветер заглушает её слова. Под моими сапогами хрустит иней, и я сжимаю пальцами колючую верёвку, чувствуя, как та натирает мне ладонь. Выдыхаю, и белый пар струится передо мной. Тщетно я пытаюсь сдержать слёзы.
Кровь стучит в висках так громко, что я не слышу, как Гашпар спускается по лестнице, пока он не оказывается рядом со мной. На одно долгое мгновение ветер проносится над пустой равниной, и мы оба молча смотрим прямо перед собой.
– Я думал, ты понимаешь, – говорит он наконец. – Нандор и его последователи захотят очистить страну от всего, что не принадлежит Патрифидии, от всего, что не относится к Рийар.
Я понимала, но лишь смутно, в духе «а что, если» и «может быть», словно щурилась на расплывчатую тень в темноте. Я, как могла, примирилась с тем, что значит быть волчицей, что значит всегда бояться, что Охотник может выбить твою дверь и украсть твою мать, сестру или дочь. Но я не позволяла себе думать о другой половине того, кем была: это было больно, словно держать железную кочергу, оставленную в очаге слишком надолго. Нащупываю монету в кармане и нажимаю большим пальцем на её рифлёный край.
