Сабин садится у огня, сутулясь, сложив руки на коленях. В отличие от Туулы, она выглядит как настоящая северянка: глаза – как два озера талого льда, волосы – светлые, как сноп пшеницы, коротко пострижены. Почти как у Охотника. В её лице есть что-то грубое, почти мужское. Сзади или в полумраке я могла бы принять её за юношу. Медведица упирается своим чёрным носом в носок сапога Сабин, опускает веки.
– Я видела вас прежде, – шепчет Сабин, глядя на Гашпара. Она, должно быть, не узнала его сначала, когда нашла на льду, бледного, без обычного хмурого выражения на лице. – Вы приезжали в наш монастырь в Куите с вашим отцом. Но тогда оба ваши глаза были целы.
– Всё меняется, – коротко отвечает Гашпар.
– Да, верно. Тогда я ещё думала, что могу быть верной служительницей Принцепатрия. Я молилась в Куите каждый день, каждый час. К нам приходили просители за исцелением – лихорадки и нарывы, переломы костей. Для этого им нужна была моя кровь. В конце концов я устала проливать кровь за других. Я хотела что-то для себя.
Теперь я с трудом могу смотреть на неё, зная, что прячется под её одеяниями. Гашпар плотнее закутывается в свой шаубе.
– И всё же ты по-прежнему носишь его символ. – Он указывает на медальон девушки. – Ты всё ещё молишься Крёстному Жизни? Отвечает ли Он?
– Иногда. – Сабин проводит большим пальцем по железному кулону. – Но с того мига, как я решила бежать, что-то изменилось. Он всё ещё отвечает на мой зов, но теперь Его голос звучит издалека. Прежде я чувствовала его, словно шепчу Ему в самое ухо, а теперь – словно кричу Ему через озеро сквозь пелену снега.
Я помню, как молитвы подвели Гашпара, когда он пытался разжечь пламя в Малой Степи. Возможно, каждый шаг, который он делал всё дальше на север рядом с волчицей, приводил к тому, что нити, связывавшие его с Принцепатрием, тоже рвались. Эта мысль оседает внутри меня, отяжелённая чувством вины.
– Куита. – Гаспар осторожно произносит северное слово со своим южным акцентом, словно у него на языке тлеют угольки. – Это монастырь, где воспитывался мой брат. Нандор.
Тень покрывает лицо Сабин.
– Да. Я его хорошо знала.
Воздух в комнате накаляется, как в томный летний зной. Наступает тишина, которую, кажется, никто не хочет нарушать, пока Гашпар не говорит:
– Ты, должно быть, видела тот миг, когда он начал делать из себя святого.
Пальцы Сабин сжимают острия её кулона с такой уверенностью, что я вижу – это старая привычка, которую она пока не совсем поборола.
– Каждый Сын и каждая Дочь в Куите стали свидетелями этого.
– Значит, это правда? – Голос Гашпара ровный, но его кадык подёргивается. – Я всегда полагал, что это история, придуманная для удовольствия Иршека.
– Нет, – говорит Сабин. – Я была там в тот день, на льду.
Я смотрю на них двоих, испещрённых патрифидскими шрамами. Туула кладёт руку на голову медведя; её глаза прищурены, смотрят пристально.
– То, что мы безбожные язычники, не означает, что вы можете говорить так, будто нас здесь нет.
В другой момент её замечание могло бы рассмешить меня. Сабин тонко улыбается.
– Ты уже слышала эту историю.
– Я – да, но не волчица. Расскажи ещё раз, ради её блага. Ей следует опасаться Нандора больше, чем любому из нас.
Моё сердце пропускает пару ударов. В отличие от этих патрифидов Туула не склонна к мрачной театральности. Я доверяю её трагичному тону.
– Расскажи.
Сабин переводит дух.
– Нандор был чудовищным ребёнком. И Иршек, и его мать, Маръятта, потакали всем его прихотям. Он мучил других детей за спинами взрослых, а когда взрослые возвращались, улыбался им мило и невинно, как ягнёнок.
Гашпар издаёт звук, похожий на смех. Даже не глядя на него, я слышу, как меняется его дыхание, чувствую, как напрягаются его мышцы, когда он переносит вес. Острое осознание его рядом одновременно и утешение и проклятие. Сжимаю четыре пальца в кулак.
– Над ним хлопотали, – продолжает Сабин. – Не было ни минуты, чтобы мать не баюкала его на груди или Иршек не качал на коленях. Но он постоянно пренебрегал всеми их предупреждениями. В самые суровые зимние месяцы мы все были заперты в монастыре в холоде и унынии. И Нандор поднял свой маленький бунт, выведя других юных Сыновей и Дочерей наружу, на замёрзшее озеро, чтобы поиграть. Вне зависимости от вспышек его жестокости, мы все отчаянно желали его благосклонности. Странным образом он пробуждал в нас эти чувства. Маръятта говорила, он может заставить курицу строить ему глазки, пока он разделывает ту на ужин.
– Вряд ли куры хорошо разбираются в характере, – замечаю я, но слова выходят бесцветными, без юмора.
Сабин чуть вздрагивает, когда я прерываю, и продолжает:
– Итак, мы все играли на льду. Наше дыхание выходило белыми облачками, мы смеялись. Мы не заметили, что лёд застонал под нами. А потом он вдруг раскололся, это казалось невозможным… и Нандора утянуло на глубину так быстро, что он даже не вскрикнул.
