Опускаю взгляд и смотрю на свои руки. В лунном свете они бледные, как баранье сало; костяшки покрыты крошечными шрамами. И зияет пустота на месте мизинца, чёрное пространство, наполненное силой, которую я до сих пор не понимаю. А рядом со мной стоит Гашпар, высокий и молчаливый, словно страж. Если лунный свет рассеется, а ветер снова поднимется с такой силой, что обожжёт кожу, интересно, станет ли достаточно темно и холодно, чтобы он снова пожелал обнять меня. И мы оба пообещаем себе, что разлучимся с первыми розоватыми лучами рассвета.
– Не спеши, Ивике, – мягко говорит он и опускает монету мне в руку. Я сжимаю её так сильно, что зазубренные края оставляют отпечатки на ладони. И когда наконец убираю монету в карман – всё ещё чувствую тепло, оставшееся на ней от кожи Гашпара.
Я сплю беспокойно, в плену тревоги, с дрожью в животе. Слова Сабин крутятся у меня в голове, и я стискиваю зубы при мысли даже об имени Нандора. Дрожу даже под оленьей шкурой, и моё тело принимает форму, идеально сочетающуюся с формой тела Гашпара – живое воспоминание о наших ночах, проведённых в мёрзлом лесу. Я так часто смотрю на него, спящего, что самой от себя противно, поэтому вместо этого подтаскиваю свою шкуру ближе к медведице. Медведь – это враг, которого мне легче понять, и, соответственно, бояться или ненавидеть. Даже когда медведица храпит, вижу все её зубы.
Пурпурный рассвет поднимается надо льдом, и солнечный свет струится сквозь дымку облаков и тумана. Гашпар поворачивается на бок, уже открыв глаз, и наконец встречается со мной взглядом. Чувствую укол стыда, задаваясь вопросом, видел ли он, как я беспокойно ворочалась всю ночь. Воспоминание о нашем разговоре – настойчивый гул в глубине моего сознания, словно мягкий плеск воды о берег озера. Отталкиваюсь и поднимаюсь, стараясь не разбудить медведицу, и приседаю рядом с Гашпаром.
– Семь дней, – шепчу ему я. – Ещё есть время найти турула, но только если мы уйдём сейчас.
Гашпар кивает и поднимается, его челюсть напряжена. Не говоря ни слова, он тянется за своим топором, прислонённым к поленнице. Я довольно хорошо научилась расшифровывать его угрюмое молчание и потому вижу – что-то беспокоит его, как репей, застрявший в шерсти пса, – но сейчас я не могу настаивать, чтобы он рассказал. Туула и Сабин, спящие во второй комнате маленькой хижины, пока не шевелятся. Накидываю капюшон плаща и толкаю дверь. Холод щиплет мне щёки и нос.
Гашпар начинает спускаться по верёвочной лестнице, и как только его ноги касаются льда внизу, я следую за ним. Но я не успеваю уйти далеко – что-то цепляется за мой капюшон сверху, и со сдавленным вздохом я чуть не соскальзываю со ступеньки. Когда мой капюшон спадает, я вижу только Сабин, смотрящую на меня сверху вниз; её губы сердито поджаты, кулон сверкает резко и зло.
– Отпусти меня, – цежу сквозь зубы. – Или мы пленники здесь?
Хватка Сабин лишь становится крепче.
– Ни один южанин никогда не приходил в Калеву без голода в глазах.
Хочу ответить, что я из Кехси, и это едва ли делает меня южанкой, но смысл слов Сабин ясен: для неё мы все южане. Бросаю взгляд на Гашпара внизу, который всё ещё крепко держится за лестницу; он смотрит на меня с недоумением.
– Благодаря Тууле, я уже наелась оленины, – говорю я и улыбаюсь так мило, как только могу. Взгляд Сабин лишь становится суровее. – Что толку в отречении от обета, сестра, если к каждому встречному язычнику ты относишься с настороженностью и упрёком?
– Ты – единственная язычница, которую я когда-либо встречала, – говорит Сабин с тем же скрытым презрением, которое выражал и Гашпар в первые дни нашего путешествия, когда он то укорял меня за моё варварство, то беспокоился о состоянии моей души. – И ты не сделала ничего, чтобы завоевать моё доверие.
– Но я не сделала ничего, и чтобы вызвать твой гнев, – замечаю я. Ветер проносится мимо нас с новой силой, сотрясая лестницу, и если бы Гашпар не держал её снизу, я могла бы упасть. Внутри рождается странное, непрошеное ощущение: если я упаду – он рванётся, чтобы поймать меня. – Кажется странным для той, кто делит ложе с Йувви, скалиться на меня. Ты снимаешь свой кулон перед совокуплением?
Моих слов достаточно, чтобы вывести её из равновесия, заставить её хватку наконец ослабнуть. Вырываюсь, оставляя в её пальцах несколько волосков моего волчьего плаща, и торопливо спускаюсь по лестнице. Когда мои сапоги касаются снега, я вижу, что Сабин всё ещё смотрит на меня сверху; её прищуренные глаза – точно прорези ран.
– Что она тебе сказала? – спрашивает Гашпар.
