– Ужасный патрифидский драматизм, – коротко отвечаю я. Её слова укололи меня в неожиданно уязвимом месте – а может, это всего лишь более старый глубоко запрятанный уголёк, который она раздула. Сабин – не столько враг, сколько дура, потому что верит, будто патрифид может ужиться в сытом счастливом мире с Йувви. В конце концов между ними пронесётся чей-то клинок, или же их собственная ярость сожжёт хижину Туулы дотла. Какая-то часть меня ощетинилась от осознания того, что я – такая же дура, раз нахожу утешение в объятиях Охотника. Снова натягиваю капюшон поглубже и смотрю вперёд.
При свете дня озеро гладкое, как начищенная серебряная монета, и на его поверхности рябью отражаются тёмные деревья. Теперь они превратились во что-то поменьше и понятнее – в деревья вроде тех, на которые я могла взбираться в детстве в Кехси.
Перешагиваю через их отражения по ходу пути; лёд стонет и скрипит у нас под ногами, но не ломается. Я даже не вижу ни дыры, в которую провалилась, ни кружева трещин. Лёд снова сросся над чёрным разрывом, точно белый шёлк.
Когда мы завершаем переход, я готова целовать твёрдую землю от облегчения, даже несмотря на непрекращающуюся опасность леса, гудящего в такт его собственному бело-зелёному сердцебиению. Окутанный туманом, лес неизменен: стоят огромные деревья, покрытые лишайником и потемневшие от таяния снега; иней блестит на каждой хвоинке, точно рассыпанное стекло.
Вспоминаю ту уверенность, которую ощутила больше дня назад – некий безымянный инстинкт, вспыхнувший в груди, когда я смотрела вверх на тесное, как пруты в корзине, сплетение ветвей, сквозь которое едва просвечивало голубое небо. Теперь я не чувствую ни тени той уверенности. Только имя Нандора заполняет мысли и повторяется «семь дней, семь дней, семь дней» следом за ним – словно это охотничий пёс, преследующий свою добычу. Прижимаю ладонь к ближайшему стволу, но если у меня и проявлялось изначальное ведьминское чутьё – теперь его нет.
Отчаяние прорывается во мне.
– Я больше не знаю. Я думала, что турул будет здесь, но теперь…
Выражение лица Гашпара не меняется – мои слова как будто отразились от него, не коснувшись. Его взгляд настолько же суров, словно меньшего он и не ожидал. Не знаю почему, но его разочарование ранит меня больше всего.
И вдруг его взгляд блеснул.
– Ты это слышишь?
Замираю, опустив сжатую в кулак руку. Это земля, а не деревья, вибрирует у нас под ногами, и ветер вдруг стих. Открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают у меня в горле, когда гигантская рука обвивается вокруг ближайшего ко мне ствола – её пальцы точно такого же цвета и текстуры, как и сама кора. Рука на миг поворачивается, чтобы найти цель, а затем вдруг срывает дерево с корней и подбрасывает вверх, в равнодушное серое небо.
У создания, стоящего передо мной, нет глаз – только две бесформенные щели в сморщенной коре лица. Седая борода состоит из гирлянд сосновых игл и мёртвых листьев, слепленных липким жёлтым соком. Тело у него толщиной в два дерева, разветвлённое, а руки и ноги покрыты толстым слоем мха и гнили. Какая-то птица кружит над его кроной, словно выискивая место, где свить гнездо среди ожившей листвы.
Разинув рот, замерев, смотрю на это создание, когда его пальцы хватают меня за пояс и поднимают в воздух.
Гашпар выкрикивает моё имя – те самые три слога, которые так изумили меня накануне вечером – и я слышу скрежет металла, когда он достаёт свой топор. Тварь вертит меня в руках, то выпуская, то снова ловя – словно кошка играет с любопытной игрушкой. Каждый раз, когда земля устремляется мне навстречу, мой живот скручивается от тошноты, но я слишком потрясена, чтобы даже закричать, и уж тем более – чтобы пытаться дотянуться до моей новой непостижимой магии.
Я ошеломлена лишь собственной отчаянной глупостью, когда чудовище, схватив меня за плащ своими гигантскими пальцами, поднимает меня над открытой пастью. Его дыхание пахнет обожжённой плотью и древесным гниением; в уголках глаз у меня скапливается несколько слезинок, бесполезных и обречённых. Топор Гашпара яростно вгрызается в деревянную ногу создания, и теперь я поражена скоростью его реакции: никаких колебаний – совсем не как в тот раз, в шатре с Койетаном, когда он остановил свой клинок.
А потом из ниоткуда звучит другой голос, звонко и ясно:
Тварь останавливается, удерживая меня в пальцах, свободной рукой озадаченно чешет себе голову – и в тот миг вполне похожа на человека.
Туула – яркое пятно в снегу. Она повторяет:
