Он осекается, замолкает. Пока он говорил, я протянула руку и схватила его за запястье. Под моими пальцами его голая кожа, покрытая белыми шрамами, – между краем рукава и перчаткой.
– Мне не нужен нож, чтобы ранить тебя, – шепчу я.
Гашпар не двигается, встречается взглядом с моим, чёрный глаз смотрит пристально. Вижу тень человека, которого знала во льдах и в лесу, – этот обузданный пыл и подавленная боль.
– Так сделай это, – говорит он без тени страха. И это – первый раз, когда я вижу его смелость с того самого момента, как мы добрались до города.
В кратчайший миг я испытываю неосознанное желание потянуться к его горлу, где всё ещё пульсирует фиолетовая печать моего поцелуя, но я не уверена, хочу ли я задушить его своей нежностью или своей ненавистью. Выпускаю его запястье, чувствуя, как кожу покалывает.
– Сдержи одно обещание. – Мой голос так сильно дрожит, что мне приходится сглотнуть, прежде чем я могу продолжить. – Расскажи мне, что твой отец делает с волчицами, которых забирает.
Гашпар опускает взгляд; отблески факела больше не горят в его глазу. Долгое время слышен лишь звук воды, капающей с покрытых плесенью стен, и отдалённый звон цепей другого заключённого. Укутанная своим волчьим плащом, обхватываю себя руками, словно могу удержать себя от распада, словно могу удержать то, что рвётся наружу.
– Прости, – наконец произносит Гашпар. И именно его отказ, это крохотное предательство ранит больнее всего.
Не знаю, сколько часов прошло, когда за мной приходит ещё один Охотник, но я уже смирилась с тем, что умру. Это тот самый Охотник из двора, лысый, как подгнивший персик, с кривым полусрезанным носом. Рядом с ним – трясущаяся, худенькая как сосулька девица в домотканом платье служанки. Она кротко смотрит на меня поверх края ведра; половина её лица похожа на восходящую бледную луну.
– Ты хуже всех, что мне попадались, – говорит Охотник.
И я не знаю, что он имеет в виду под «хуже» – безобразнее? Грязнее? Безнравственнее? Или всё вместе? У меня едва хватает сил, чтобы оскалиться в ответ.
– Лойош, не зли её, – протестует служанка. Я вижу, что она беспокоится не о том, чтобы ранить мои чувства, а о том, что я могу наброситься на неё в гневе. И за это я едва ли могу её винить – выгляжу я, наверное, ещё хуже, чем пахну, и я чувствую себя скованным, преследуемым и голодным созданием.
– Волчиц невозможно ранить, Рика, – упрекает Охотник. – Это бездушные твари, не мягче и не мудрее, чем те, чьи шкуры они носят.
Но Рика по-прежнему смотрит на меня широко распахнутыми глазами. У неё северное имя и лицо северянки, бледное, как очищенное яблоко. Калева далеко отсюда, и мне невольно жаль её – в основном потому, что ей выпала неудача пререкаться со мной.
– Мыть её – пустая трата воды, – говорит Лойош. – Но было бы большим оскорблением для короля представить её ему в таком виде.
Я подумываю ранить его или убить, но эта мысль мимолётна. Такой шаг не поможет мне сбежать, а лишь докажет, насколько я отвратительна, тем, кто уже и так питает ко мне отвращение. Я сижу в своей камере неподвижно, молча, когда Лойош распахивает дверь. Рика подходит ко мне с храбростью не большей, чем у пугливой лесной мыши. Я почти вижу, как подёргиваются усики.
– Пожалуйста, – пищит девушка. – Он будет в ярости, если ты этого не сделаешь…
Рика ставит ведро передо мной и прячется за спиной Лойоша. Я опускаю руки, наблюдая, как кусочки грязи отслаиваются с моих пальцев и плывут по воде, точно дохлые мухи. Вода такая холодная, что жжётся, но я вытираю щёки и нос, и даже смываю грязь, засохшую за ушами. Почему бы не умереть с сияющим розовым лицом?
Был ли у мамы шанс умыть лицо перед тем, как её убили?
Мне принесли костяной гребень, чтобы я расчесала спутанные волосы, и новую тунику из колючей шерсти, которая, как я знаю, будет мне слишком тесной, поэтому я качаю головой. Рика закусывает губу, глядя на меня так, словно вот-вот расплачется, так что я всё равно надеваю тунику, оцепенело сморгнув, когда на бедре разрывается шов.
– Ты не похожа на чудовище, – шепчет она себе под нос.
Я вспоминаю, сколько раз просыпалась в поту с криками, когда мне снились кошмары об Охотниках с блестящими острыми когтями под чёрными перчатками и не менее острыми клыками, и задаюсь вопросом, видят ли добрые патрифидские девушки вроде Рики такие же сны о волчицах, пожирающих их.
– Пошли, – коротко говорит Лойош, тыкая меня обухом своего топора.
На этот раз никто не натягивает мне на глаза капюшон, когда Лойош выводит меня, босую, из подземелья. Мы сворачиваем в длинные коридоры, изгибающиеся зловеще, словно змеиные языки. Маленькие квадратные окошки подмигивают звёздным светом – за то время, что я провела в подземелье, вечер уже сменился ночью. Наконец арочный дверной проём открывается, словно мрачно искривлённый рот, и мы оказываемся в Большом Зале.
