– Я полагаю, трус – это любой, кто действует предусмотрительно, а не бросается в пасть зверя, чтобы только доказать свой героизм? – Глаз Гашпара чёрный как смоль. – Выживание в Кирай Секе – это испытание на хитроумие, а не на храбрость. Ты не протянешь здесь долго, если не поймёшь этого.
Его слова пронизаны отчаянием, искренним беспокойством, но я слишком зла, чтобы это тронуло меня. Слишком долго я ползала на коленях, и за это никогда не получала милосердия. Бормотание толпы становится всё громче – словно стая птиц, взмывающих в серое небо. А Нандор всё улыбается и улыбается, пока свиная кровь пропитывает сапоги моего отца.
– Хватит! – слово срывается непроизвольно, прежде чем я успеваю подумать и остановиться. И, поскольку я уже начала, то повторяю: – Хватит! Отпусти его.
Зрители замолкают. Нандор поднимает взгляд, оглядывая толпу, пока наконец не натыкается на меня. Его глаза сияющие, смеющиеся. Миг он рассматривает меня, сморгнув, а затем переводит взгляд на Гашпара.
– Это иллюзия Танатоса? – спрашивает он, делая паузу, хотя на этот вопрос никто не должен отвечать. – Или мой брат вернулся, да не один, а с волчицей?
Нандор отходит от моего отца и направляется к нам. Инстинктивно моя рука тянется к ножу, но в следующий миг я вспоминаю, что нет ни ножа, ни косы, ни монеты.
Мои четыре пальца раскрываются, словно лепестки цветка, когда Нандор приближается. Если он потянется ко мне, я схвачу его первой и посмотрю, на что способна сила Эрдёга. Но здесь, когда он под охраной четырёх Охотников, на глазах у толпы патрифидов, я вдруг понимаю, что этого будет недостаточно. Этого просто не может быть. Прекрасный мужчина приближается ко мне, его взгляд словно пронзает мою кожу, и наконец я понимаю все страшные предупреждения Гашпара.
И всё же, когда Нандор останавливается перед нами, он, кажется, вообще не смотрит в мою сторону. Вместо этого он обнимает Гашпара.
– Добро пожаловать домой, – говорит он. Его голос приглушён из-за меха шаубе брата.
Гашпар ничего не говорит. Он застыл в объятиях Нандора. Рот его брата – слишком близко от синяка на шее. В груди становится тяжело, дыхание делается быстрым и прерывистым. Гашпар высвобождается из рук брата так быстро, как только может.
– Должно быть, это та самая волчица, которую хотел получить отец, – произносит Нандор. Он берёт меня за подбородок, проводит длинными пальцами по щеке. – Грубовата, как все волчицы, да и на вид не то чтобы красива.
Его большой палец скользит по моей губе. Я не в силах смотреть в сторону, лишь слежу за его чарующим змеиным взглядом. Думаю о том, не откусить ли ему большой палец, как я откусила ухо Пехти. Представляю, как он кричит и ищет потерянный палец среди брызг крови, заикаясь от боли. Но именно это глупое порывистое и торопливое действие убьёт меня быстрее.
Тем не менее я отшатываюсь от него, сжав четыре пальца.
– Ты же знаешь, отец хочет, чтобы его волчицы были нетронуты, – говорит Гашпар своим ровным царственным голосом, тем же тоном, который всегда заставлял меня мрачнеть и вздыбливать шерсть. В его взгляде лишь мельком отразилось беспокойство.
– Я также знаю, что отец хочет, чтобы его волчицы были молчаливы и запуганы, – говорит Нандор и указывает на меня взглядом. – Ты ворвалась во двор перед замком в самый разгар нашего празднования Дня Святого Иштвана, само воплощение варварства. Больше волчица, чем девушка. Скажи мне, какое тебе дело до судьбы этого Йехули?
Я бы могла его убить – или по меньшей мере попытаться. Нити Эрдёга обвивают моё запястье. Но даже если бы мне это удалось, если бы он сгорел, словно дерево, поражённое молнией, от одного моего касания, я бы не сбежала из города живой. И что тогда? Кехси покарают за моё преступление, а потом и Йехули, как только король узнает, что я – одна из них.
В этот миг я – ничто для этого блистательного будущего принца. В его глазах я стою меньше, чем грязь на его сапогах, – но мой следующий шаг решит судьбу двух народов, целого селения и каждого дома на той длинной серой улице.
Мой рот безмолвно открывается, потом снова закрывается. После всех недель, которые я провела, упрекая Гашпара за его почтительность, за то, как легко у него подгибаются колени и склоняется голова, я понимаю теперь, что на самом деле он умнее меня. Что за дурная птица станет клевать своего хозяина между прутьями клетки?
Меня опутывает ужас, тяжёлый, как пропавший волчий плащ.
– Что ж, хорошо, – говорит Нандор. – С волчицами мы поступаем так же, как с мразью из торговцев Йехули.
Толпа скандирует, ликует, кричит, и слюна пенится на их открытых ртах. Я вспоминаю чёрные щёлкающие пасти волков, шныряющих по окрестностям Кехси в самые холодные дни глубокой зимы. Они наблюдают, рычат, ожидают, пока кто-нибудь не забредёт слишком далеко в лес.
