И хотя я знаю, что будет дальше, мне приходится поднять руку, прикусить костяшки пальцев, чтобы не закричать. В зал врывается граф Акошвара в плаще из белых перьев, сверкающих в свете свеч. Он сам несёт золотую клетку, внутри которой сидит ощипанный сокол, вздрагивающий, тощий, похожий на чей-то ужин. Я рыдаю, зажав рот ладонью, чувствуя вкус своей солёной влажной кожи.
Граф Акошвара не является истинным наследником Племени Белого Сокола. Мало кто помнит, что святой Иштван родился с языческим именем (которое ныне вымарано из всех архивов и которое закон Рийар запрещает произносить вслух), потому что его дед, язычник, был кровным вождём.
Король откашливается, но ничего не говорит, только кивает.
Нандор наблюдает за всем блестящими стеклянными глазами, голубыми с более бледным ободком – словно иней, наросший вдоль оконной рамы. Он берёт со стола нож, выкованный королём несколько минут назад, и легко сходит с помоста. Сокол бьёт лысыми крыльями, хрипло крича.
Нандор просовывает нож сквозь прутья клетки и вонзает в обнажённую грудь птицы.
Сокол умирает медленно, заливая пол клетки розовым – словно птенец в гнезде, снова ставший маленьким после смерти. Слёзы текут по моим щекам. Нандор бросает нож на пол, и тот стучит по камню, впитавшему кровь. Подняв голову к Верхнему Миру, он произносит:
– Да умрут старые традиции, а вместе с ними и ложные боги.
В гуле одобрения, полного слезливых молитв, Нандор поворачивается и устремляет взгляд на меня. Его глаза, жуткие в своей двухцветной голубизне, бледные и яркие, как кварц, блестящий в устье пещеры, – словно лёд никогда не покидал его. Лойош наносит мне жёсткий удар обухом топора, я спотыкаюсь и падаю на колени перед помостом – перед Нандором. Где-то на краю восприятия жужжат голоса, гнусавые и разрозненные, словно гул насекомых. Пытаюсь выхватить слово, фразу, хоть что-то.
– Чудовище, – говорит женщина в белой, похожей на коробку, шляпе.
– Язычница, – говорит мужчина в пепельно-сером доломане.
И ещё дюжина голосов повторяет: «правосудие, правосудие, правосудие».
Крёстный Смерти вспорет меня, как ворона на ритуальном столе авгура.
– Твой народ требует правосудия, – говорит Нандор, глядя на отца. – Ты ответишь им?
Король несколько мгновений смотрит на меня, но вместо того, чтобы кивнуть в знак согласия, произносит:
– Подойди сюда, сын мой.
Расслабив плечи, Нандор возвращается на своё место за столом, и я замечаю, как уголки его рта мрачно подрагивают. Палец поглаживает край пустой тарелки. Я вспоминаю, как Гашпар говорил, что Нандор сделает ход против отца на пиру в честь Святого Иштвана, и ловлю себя на том, что соизмеряю расстояние между рукой Нандора и его ножом.
– Гашпар привёз эту волчицу из своего дальнего путешествия в Кехси, – говорит король и делает паузу, вытирая со лба влажный пот. – Мне сказали, что она – не видящая, но может статься, она наделена силой в одном из трёх других даров.
Некоторые ногти в короне короля трескаются, желтеют. В конце концов они рассыпятся в пыль, и тогда ему потребуется больше тёплых тел волчиц.
– Отец… – начинает Нандор, но король вскидывает руку.
– Принесите мне кусок угля и немного растопки, – изрекает он.
Охотник с отрезанным ухом на миг исчезает, а возвращается уже нагруженный углём и дровами. Теперь я узнаю в нём того самого Охотника, который говорил с Гашпаром: Фарентса. Он мрачно бросает дрова передо мной, а потом хватает меня за руку и открывает, вкладывая уголь в мою ладонь. На его щеках и лбу пролегают складки отвращения.
– Что ж, давай, – король Янош распрямляется, моргает, глядя на меня. – Покажи мне, какой магией наделили тебя твои боги. Разожги огонь этими дровами.
Глаза у короля карие, а не голубые, а лицо – почти такое же уродливое и постаревшее, как у Вираг. Но в этот миг я готова поклясться, что он похож на Котолин, нависшую надо мной с угрозой смерти и требующую невозможного.
Беру какой-то расщеплённый кусок древесины и провожу пальцем по всей длине. Я делаю это дважды, трижды, пока король не издаёт недовольный звук и не качает головой.
– Очевидно, не огнетворица, – говорит он. – Тогда возьми этот уголь, волчица, и преврати его в железо или в серебро.
Сжимаю уголь в своей четырёхпалой руке, и на ладони остаются чёрные ручейки. Король Янош уже видел языческую магию; видел, как дюжина волчиц жалась перед ним, словно скот на базаре, корчилась, чтобы доказать ценность своей смерти. И потому я начинаю петь тихо – ровно настолько, чтобы мои слова достигли длинного стола короля.
