Пропевая эти слова, я смотрю на Гашпара, и мой взгляд непоколебим – я словно бросаю ему вызов, чтобы он отвёл взгляд. Он обнимает своего младшего брата, стискивая в кулаке ткань зелёного доломана мальчика. На его лице нет фальши, нет притворного придворного равнодушия. Его глаз блестит от тоски, но он всё ещё не говорит ни слова. Интересно, когда я буду умирать, он вспомнит, как нежно целовал мою шею – ту самую шею, которая раскроется под клинком его отца кровавым цветком.
Когда я заканчиваю песнь, уголь всё ещё закопченный и чёрный.
– Нет таланта к ковке, – бормочет король. – Ну что ж, может быть, ты целительница. Эй, Охотник, подойди.
Он жестом подзывает к себе Лойоша, который стоит у стены, похожий на тень. Охотник выступает вперёд и склоняется перед королём в низком безмолвном поклоне.
– Твоё лицо, – говорит король.
Мне кажется, меня сейчас стошнит, когда я прижимаю почерневшую ладонь к щеке Лойоша, к багровому остатку его носа, к шраму, рассекающему его лоб надвое. Всё это время Лойош дышит, как разъярённый бык. Его кадык дёргается, руки сжаты в кулаки, и он, конечно же, мечтает вместо этого стиснуть мне горло.
Но не нарастают новые мышцы, чтобы снова сделать его нос целым, и новая кожа не натягивается поверх ужасного шрама. Лойош отстраняется от меня, сплёвывая и тяжело дыша, а я отшатываюсь на глазах у всех этих гостей-патрифидов.
Король резко выдыхает:
– Так
– Какое это имеет значение? – Мой голос хриплый, бесполезный. – Ты ведь всё равно меня убьёшь.
По толпе пробегает ропот надежды. Они все хотят, чтобы меня зарезали, как оленя, птицу и волка. Девушку.
– Я не могу допустить, чтобы обман язычников остался безнаказанным, – говорит король Янош. – Кехси обещал мне видящую, а взамен мне доставили какое-то бесплодное создание. Ты бы предпочла, чтобы я отомстил твоему селению?
Снова ропот одобрения. Нандор подаётся вперёд на своём стуле, его глаза бегают, как вода подо льдом.
Я почти смеюсь. Помню, как Гашпар угрожал мне теми же словами на берегу Чёрного Озера, когда с нас обоих были сорваны маски. Если мне ничего другого не остаётся – я заставлю его говорить, прежде чем умру.
– Это твой сын сказал тебе? – спрашиваю я. – Он сказал тебе, что я не могу видеть?
– Мой сын… – затуманенный взгляд короля обращается к Гашпару, а затем Янош обращается ко мне, глядя на него. – Мой сын наделён всей мудростью Гезы, но лишён пламени Иштвана.
Геза приходился королю родным отцом, но умер молодым от болезни, и потому о нём мало что помнят. Даже сейчас слова короля всё ещё вызывают во мне муку – словно несуществующая ноющая боль в отсечённых конечностях. Гашпар сглатывает, и мне кажется, что он наконец откроет рот, но он лишь смотрит в свою тарелку.
Осознание предательства пронзает боль, разбивая её, словно стекло.
Нандор трясёт головой.
– Отец, она же волчица, – говорит он с ноткой раздражения. – Если она откажется покаяться перед единым истинным Богом и отречься от своих ложных, убей её здесь и сейчас, докажи, что требования твоего народа о правосудии не остались неуслышанными. Это – великое оскорбление памяти короля Иштвана, приютить язычника здесь, в этом самом дворце, который он построил в день своих именин.
К концу этой тирады его голос звучит громко и хрипло, вызывая новые шепотки в толпе. «Правосудие, правосудие, правосудие».
Король чуть дёргается, словно пытается исправить внутри себя что-то, что вот-вот пошатнётся.
– Это правда, волчица? У тебя нет магии?
И «да», и «нет» обрекут меня на смерть, потому я не говорю ни слова.
Король Янош снова поворачивается к Гашпару.
– Ты когда-нибудь видел, как эта девушка сама совершает магическое действо?
Челюсти Гашпара сжимаются. Я знаю этот его взгляд, жалкое усилие – как у беззубого пса, понимающего тщетность собственного укуса. Пусть он сидит за королевским столом, но здесь у него едва ли больше власти, чем у меня. И с приливом проклятой предательской нежности, нахлынувшей так внезапно, что это пугает меня, я отмечаю, как он прямо встречает взгляд человека, выколовшего ему глаз.
– Отец, – говорит он тихо, с мольбой, – есть и другие пути…
– Хватит об этом, – перебивает Нандор. – Мой мягкосердечный безвольный брат слишком сдружился с язычниками за время своего отсутствия, и потому его мнению нет доверия. Памяти короля Иштвана должно быть достаточно, чтобы направить твой клинок, не говоря уже о воле твоих подданных, твоего народа. Эта волчица должна умереть.
Гости одобрительно урчат, и в тот миг я ненавижу их так сильно, что едва могу дышать – ненавижу даже больше, чем когда-либо ненавидела чудовищных Охотников. Они ведь видят меня перед собой, видят, что я – жалкий человек, такой же человек, как они, – но по-прежнему жаждут моей смерти. И больше, чем когда-либо, я хочу в ярости закричать на Гашпара – за всё его глупое благородство, его бессильную мудрость, его желание спасти свой народ от Нандора. Если Нандор – в самом деле тот король, которого они так жаждут видеть, значит, этого короля они и заслуживают.
