– Я освобожу этого Йехули и сделаю всё, что в моих силах, чтобы защитить Йехули этого города. Но теперь и ты должна мне что-то предложить. Не думаю, что сумею убедить тебя отдать мне свои ногти.
– Нет, – отвечаю я, и желудок сжимается от отвращения. Я думаю о Нандоре; его пальцы всё ближе к ножу. Вспоминаю о том, что сказал мне Гашпар в ту самую первую ночь у Чёрного Озера: «
Смятение тенью покрывает лицо короля, и в следующий миг это лицо светлеет озарением.
– Ты присягнёшь на верность короне.
– Да. – Рокот крови в висках так громок, что я едва слышу, как произношу это слово. – Моя сила принадлежит тебе, покуда ты выполняешь свою часть нашей сделки.
– Клянусь Принцепатрием, единым истинным и всемогущим Богом, что пока ты на моей службе, ни Кехси, ни Йехули Жигмонду не причинят вреда, – рука короля Яноша вздрагивает в моей хватке. – Как тебя зовут, волчица?
Помню, как Гашпар спрашивал меня о том же, когда озёрная вода плескалась у наших сапог. И когда я называю имя королю, такое чувство, будто я вручаю ему что-то хрупкое и драгоценное, как собственный отрезанный язык.
– Ивике, – говорю я. – Меня зовут Ивике.
Король опускает голову, заглатывая моё имя.
– Клянёшься ли ты, Ивике из Кехси, защищать корону Ригорзага? Стать моим мечом, когда в моей руке нет клинка, и говорить моим голосом, когда я буду молчать?
– Да. – Меня удивляет, как легко этот обет слетает с моих губ – словно тлеющий уголь из очага. – Клянусь.
– Чтобы превратить эту клятву в истинный патрифидский обет, ты должна преклонить колени.
Бросаю взгляд на Лойоша, чей взгляд буравит мою спину.
– Сначала отзови своих псов.
– Отставить, – приказывает король Охотникам.
Очень медленно Лойош опускает клинок. Фарентс рядом с ним делает то же самое, но я слышу, как он бормочет что-то похожее на проклятие, близкое к предательству.
Ослабляю хватку на запястье короля, и нити Эрдёга отпускают его. Кожа Яноша скользкая от пота и покраснела в том месте, где я его держала; там остались четыре следа ожога длиной и шириной с мои пальцы. Останавливая взглядом и короля и Охотников, я опускаюсь перед ним.
– Отец, это безумие, – раздаётся голос Нандора. Слова выскальзывают сквозь белоснежные зубы.
Раздаётся одобрительный ропот гостей – тех, у кого не отвисла челюсть настолько, чтобы не лишиться дара речи.
Король наклоняется, чтобы поднять украшенную жемчужной эмалью рукоять клинка; длинные рукава метут по каменному полу. Он закрывает глаза, и другой клинок, мерцая, вылетает из рукояти – словно дерево, стремящееся к солнцу. Интересно, что бы подумала Вираг, увидев ненавистного короля, пронизанного языческой магией. Интересно, что бы она подумала, если б увидела меня, коленопреклонённую под его клинком. Впрочем, последнее бы её не смутило. Если она меня чему-то и научила, так это тому, как стоять на коленях.
Король Янош кладёт свой меч сначала на одно моё плечо, потом на другое. Я едва чувствую касание клинка. Всё, что я ощущаю, – это успокаивающееся сердцебиение, словно колесо нашло свою колею. Меня изгнали к Охотникам, но я выжила. Я прибыла в столицу, но не встретила судьбу своей матери. Я жива, несмотря на то что многие желали мне смерти – и язычники и патрифиды. Я чувствую себя так, словно выползла из какой-то чёрной бездны – глаза сверкают и дико горят, когда их впервые заливает свет. Тяжесть чужого отвращения спадает с меня, как распахнутый плащ. Здесь, в столице, их слова и удары их плетей не достанут меня, и это я удерживаю волков подальше от дверей Кехси. Даже с этим обетом, связывающим меня с королём, моя жизнь теперь принадлежит мне больше, чем когда-либо прежде. Она – моя, чтобы распоряжаться ею по своему усмотрению. Она – моя, чтобы потерять её по глупости, если я того пожелаю.
Гашпар смотрит на меня, потрясённо побледнев, но его больше не должно волновать, чем я занимаюсь. Нандор вскакивает со своего места и выходит из комнаты; звук его быстрых шагов гулко отдаётся по холодному камню. Когда я снова поднимаюсь, то едва слышу плач патрифидов.
Лойош снова ведёт меня в темницу, где держат моего отца.
