На разложенном журнальном столе — тарелки с костями и вчерашним мясом, бокалы и бутылки. Но всё это словно принадлежит другой жизни.
Диван принимает меня в мягкие объятия. Я дую на пылающие руки, при свете внимательнее оглядывая покраснения: в принципе, ничего страшного.
— Можете садиться. — Ариан проплывает мимо и скрывается в кухоньке. Чем-то звякает, щёлкает.
Валятся на сидение напротив Пьер и Ламонт, а Вася — к моим ногам. Дьаар, щурясь, следит за сиянием в кухне. Катя пристраивается на краешек моего дивана, но когда на нас надвигается сверкающий Ариан, она, ойкнув, сползает на пол и прячется за Васю.
В сиянии не сразу видно, что в руках Ариана аптечка. Он усаживается рядом со мной. Так странно наблюдать, как светящиеся пальцы перебирают лекарства, обхватывают баллончик с обезболивающим спреем.
Холодящие капельки лекарства, шипя на вылете, покрывают мою кожу, гасят пожар жжения. Хорошо-то как! Ариан заливает меня обезболивающим. Остальные просто смотрят, в глазах отражается его позеленённый их зрачками свет.
От дружеской атмосферы предыдущего вечера не осталось и следа. Может, они не опомнились после пожара, возможно, их смущает то, что арестован один из вожаков. Но скорее всего, их почтение к князю так велико, что расслабиться рядом с ним невозмонжо. Понятно, почему Ариан предпочитает общаться от лица лунного воина.
Он ставит баллончик на стол, и звук получается неестественно звонким, подчёркивает гнетущую тишину.
— Я вернусь, когда надо будет доставить жрицу на суд. Пистолет в кухне не трогать. Приведите себя в порядок. За жрицу отвечаете головой.
Сияющий и неприступный, Ариан выходит из комнаты, и едва закрывается дверь, все слаженно выдыхают.
— Какой он ослепительный, — сочувственно глядя на меня, шепчет Катя. — И жуткий.
— Вблизи намного тяжелее его силу переносить. — Дьаар шагает к кухне. — Я буду вино, кто ещё?
— Вам не надо подлечиться? — Киваю на спрей.
Ламонт нежно мне улыбается:
— Тебе нужнее. Хоть ожоги и плохо затягиваются, но всё равно быстрее и безболезненнее, чем у людей.
— А почему плохо?
— Огонь противен нашей сути. — Вася с присущей ему жизнерадостностью зарывается во вчерашнее мясо, выискивая кусок помягче. — Поэтому ожоги заживают дольше, чем раны. Так же и солнечные не любят холод, а мы его отлично переносим.
Он вгрызается в ножку индейки.
Позвякивая бокалами, Дьаар усаживается перед столом, протягивает отягчённые стеклянными каплями руки:
— Разбирайте, не стесняйтесь.
Катя, со священным трепетом оглядев место Ариана на диване, мотает головой, будто запрещая себе даже думать туда садиться. И тогда на место Ариана перебираюсь я. Нечего зря диванной площади пропадать.
Расслабление приходит только со вторым бокалом. На бледном лице Дьаара вспыхивает румянец, Катя улыбается. Ламонт внимательно смотрит на баллончик с обезболивающим, будто пытается найти в нём ответы на все вопросы. И лишь Пьер мрачно цедит почти чёрную жидкость.
От смутных догадок о мотивах Лутгарда так тошно, что разум их вытесняет: не хочу думать об этом, не сейчас. Да и знать не хочу, если честно, но никто ведь не спросит, придётся узнать.
Дверь практически слетает с петель, и в гостиную вваливаются мальчишки и девчонки.
— Вася! Дядя Вася! — верещат они и, отпихнув Катю, наваливаются на жующего Васю всем скопом, виляют отросшими хвостами. — Самый лучший дядя Вася.
— А ну брысь… — ворчит он, улыбаясь из кучи тел и размахивая костью.
— Мы же не кошки, — смеётся кто-то из детей.
— Поесть дайте…
— Поиграй, поиграй с нами…
Они кучей-малой откатываются от стола, вваливаются в вазы и банки. Вода и цветы летят в разные стороны, мелькают хвосты, куча весело порыкивает, обрастает шерстью и хохочет.
Катя с блюдом стейков и бутылкой вина взвивается на диван и, попивая из горла, следит за эпичным сражением спасённых со спасителем.
— Ой, только не щекочите, — вопит из мохнатой кучи Вася.
— Щекочите-щекочите, — подбадривает Катя и откусывает от стейка. Заметив мой пристальный взгляд, протягивает кусок. — Ты ешь, не переживай, князь со всем разберётся.
В дверь заглядывают пятеро бледных мужчин с блюдами, полными дымящихся стейков. Кланяясь, они подходят к сидящему на полу Дьаару и выставляют блюда перед ним.
— Благодарим за спасение наших жён и детей, да будут лапы твои быстры, глаз зорок, да не иссякнет твоя сила до последнего вздоха, отмеренного судьбой.
— И вам долгих лет жизни. — Дьаар слегка склоняет голову. — Старший должен быть старшим даже в гостях.
Сопящие и урчащие волчата прокатываются по ещё нетронутым цветам вдоль стены.
— На лужайке удобнее, — советует Катя и машет стейком в сторону двери, куда уже отступают отблагодарившие Дьаара мужчины.
Призыв не срабатывает, и тогда Катя кивает на блюда:
— Дьаар, поделишься?
— Да, — усмехается он, и в глазах появляются весёлые искорки.
Катя перескакивает через стол, хватает стейк и закидывает в кучу-малу из обратившегося в волка Васи и детей.
— Сюда, мои сладкие, сюда мои волчики, — подхватив блюдо и пятясь к двери, она потряхивает ещё одним куском.
