Пронзительно ухает филин. Трепещет листва. Звуков с озера не слышно, будто нас от всех отгородило. Оборачиваюсь: а дороги позади нет — сплошные деревья.
Страшно. Поворачиваюсь к Ариану: он спокоен. Значит, мы в безопасности.
Вступаем в кромешную тьму. Она обтекает нас, точно живая. В ней неожиданно сотнями зелёных искр вспыхивают светлячки, делают вокруг нас один сияющий вираж, другой… Деревья похрустывают, шепчут что-то. За гранью тьмы движется нечто незримое, присматривается.
Ариан переплетает мои пальцы со своими и тянет дальше. Зеленовато-жёлтые светлячки стелются по мху, выстраивая мерцающую дорогу из парящих точечек. Никогда не видела столько светлячков сразу. Понимаю, что их свет — биохимическая реакция, но выглядит так волшебно!
Поворачиваюсь к Ариану: зелёные огоньки мерцают в его потемневших глазах, отражаются на влажных волосах. Сердце пропускает удар. Горячие пальцы крепче сжимают мою ладонь, ноздри Ариана раздуваются, и взгляд плывёт.
Свободной рукой Ариан касается моей щеки, очерчивает губы, заставляя острее ощутить свою наготу.
Отступаю. Мох делает шаг беззвучным, мягко обнимает стопы.
— Побудь здесь. — Ариан приближается, окутывает теплом своего тела. — Дух леса тебя защитит.
— Ты куда? — Сжимаю его ладонь. — Найдёшь меня потом?
— Конечно. А сейчас надо на подданных нагнать страха. — Ариан стремительно наклоняется и касается моих губ лёгким поцелуем. Отступает, миллиметр за миллиметром выпуская мои пальцы. — Я ненадолго.
— Мне страшно.
— Не бойся. — Горячие пальцы снова пробегаются по моей щеке и губам. Ариана окутывает серебристое сияние. — Здесь ты в безопасности.
Он пятится, растворяясь в набежавшем тумане.
— Если здесь безопасно, почему бы меня здесь не поселить? — вопрошаю ему вслед. И конечно ответа не получаю. Сцепив руки на груди, оглядываюсь. — Просто замечательно.
Светлячков несколько сотен, но окружающего не видно в кромешной тьме. Есть только озарённая зеленоватыми шариками дорога из мха.
Переминаю с ноги на ногу, поправляю влажные трусы. Как-то не везёт мне с нижним бельём: не приживается оно на мне вместе с одеждой.
— Ну, надо радоваться, что на мне хотя бы что-то есть, — утешаю себя.
И ещё очень жаль опаловое ожерелье. До слёз. Красивое такое было!
— С вещами надо легко расставаться, — раздаётся сверху сухо трещащий голос. — Не стоят они печали, даже самые красивые.
Приседаю на полусогнутых. Пытаюсь прикрыть кружевные трусы, но обнажённая грудь не даёт заняться нижней частью.
— Ты не переживай, я к другому виду принадлежу, двуногими и четвероногими не интересуюсь, — потрескивает голос. На этот раз справа. И я отодвигаюсь подальше. — Да не бойся ты, гостей лунного князя я не ем.
— Какое утешение!
— Ну… — шелестит и трещит голос, явно принадлежащий кому-то огромному. — Это действительно утешение. Хотя, не побывав в моём пищеводе, трудно оценить всё счастье избавления от такого визита.
От этого разговора становится холодно. И мурашки ползут. И ноги подкашиваются. Осторожно отступаю в ту сторону, где растворился Ариан.
— Да не бойся, — в темноте вспыхивают два громадных глаза.
Приближаются. В сиянии светлячков вспыхивают чешуйки, воплощаясь в змеиную голову размером с джип.
Плюхаюсь на мох, руки бессильно опускаются на прохладное мягкое ложе.
— Вот видишь, — мелькая раздвоенным языком, стрекочет змей. — Я имею иные критерии привлекательности, наготы можно не стесняться.
Прикрываю грудь. Пасть распахивается, и змей издаёт сухие каркающие смешки.
Хочется в обморок упасть, но страшно: вдруг меня бессознательную схарчит? Кто знает, как там у него инстинкты работают.
— Тамара, — шепчу я. — Приятно познакомиться.
Снова сухой отрывистый смех:
— Вижу я, как ты рада.
Ну Ариан! Вернётся — убью. Только бы возвращался скорее.
Испуганно смотрю на громадного змея, тело которого теряется во мраке. Какой он длинны? Полкилометра? Километр? Сколько он ест и как давно последний раз кушал?
— Ну ладно, ладно. Глупое ты человеческое дитя. — Морда змея подёргивается дымкой, сплющивается, стекает в массивную рогатую четвероногую фигуру кентавра. Я икаю. Будто сотканный из текучей воды исполин опускается, скрючивается в горбатую носатую старушку. В её глазах отражаются светлячки, но кажется, что там, в тёмной глубине, мерцают и передвигаются звёзды и целые галактики. — Так лучше?
Киваю.
Сипло шепчу:
— С-спасибо. Вы…
— …кто? — каркает старушка, сотрясаясь телом в мохнатой тужурке. Бахает широкие ладони на цветастый подол. — Это ты хочешь спросить?
Снова киваю.
Старуха цокает языком, потирает острый подбородок.
— Да как сказать, — голос у неё всё тот же: хрусткий, ломкий и будто принадлежащий кому-то огромному. Чувствую себя маленькой-маленькой. Обхватываю колени руками. Она щурится, пронзает меня взглядом. — Чомор я. Лес охраняю, чтобы последних зверей эти блохастые не повывели. Но пока охотиться не придёшь, можешь ходить, бродить. Не трону я тебя. Так, поплутать заставлю пару часиков и отпущу.
