И вот он сидел здесь уже полчаса, а ведь Маркус при этом, насколько он его знал, не был занят ничем неотложным, бил баклуши за своим письменным столом, наслаждаясь каждой секундой, которой он мог показать своему отцу, кто тут альфа, а кто омега. Хозяйка приёмной при этом пыталась показаться занятой, всё время тюкала по своей клавиатуре, но звук у неё был настроен недостаточно тихо – а слух у Вайлемана всё ещё был в порядке, и полным идиотом он тоже отнюдь не был, – так что звуковые эффекты компьютерной игры Egoshooter были отчётливо слышны. Она и сидела тут, пожалуй, вообще лишь из статусных соображений; на таких административных должностях борются за собственную приёмную с применением локтей, как раньше в редакциях велись жесточайшие интриги за освободившийся «двухосник», то есть за кабинет с двумя окнами вместо одного.
Уголок ожидания, где он сидел уже так долго, был, пожалуй, тоже символом статуса: наверное, в таких учреждениях с каждым новым повышением дозволялось одно дополнительное кресло в приёмной, так же, как он в свои школьные годы за каждую хорошую отметку на экзамене мог купить себе дополнительный пакетик с футбольными картинками. Не такие уж и удобные тут были сиденья, он предполагал, что Маркус выбирал модель мебели из соображений политкорректности: сосна от какого-нибудь патриотического жителя гор. Жаль, что никакая патриотическая горянка не изготовила сюда мягкую подушку, вышив её эдельвейсами или белым крестом на красном поле, его отсиженной заднице мотив вышивки был безразличен.
Он бы согласился и на Вильгельма Телля, только не на того, что висел напротив него на стене: легендарный плакат конфедеративных демократов по случаю тогдашнего голосования, в котором решался вопрос о денонсации всех договоров с Евросоюзом; Воля, в национальной блузе и с арбалетом, а внизу цитата из Шиллера: «Сильный сильнее всего в одиночку». Правда, потом очень скоро оказалось, что Швейцария всё же не так могущественна, чтобы быть сильной в одиночку, факт, который всё ещё глодали простые трудяги; сами виноваты, а почему они не сделали из своих детей дочерние компании и не вывели их за границу, как это делали со своими фабриками крупные концерны? Если хотите знать, натворил вам бед Фридрих Шиллер своим прекрасным высказыванием, но ведь он был как раз иностранец, а чего хорошего можно от них ждать.
Ирония истории заключалась в том, что тогда стоило лишь чуть-чуть подождать, и они бы в Брюсселе разрешили вам всё, по крайней мере столько, скольким располагает большинство европейских стран с тех пор, как собственно Европейский Союз состоит только из Германии, Франции и стран Бенилюкса, тогда как остальные являются лишь официальными членами, но «временно не вполне активны», как это называется на дипломатическим языке, такое же хорошее выражение, как тогда «автономное воспроизводство», которым переназвали вынужденное подчинение распоряжениям Евросоюза. Сегодня, когда им там в Брюсселе приходится радоваться, если с ними вообще кто-то участвует в игре, они немного смягчились в своих предписаниях, но конфедеративный суверен – странно, что электорату продолжали говорить так, хотя вели себя совершенно не суверенно, и не только в этом деле, – но ведь швейцарцы настаивали на том, чтобы проломить стену головой, хотя на момент голосования уже было видно, что эта стена не продержится вечно.
И об этом он тоже спорил с Маркусом.
Плакат был в дорогом обрамлении, то есть, пожалуй, не стереотипная репродукция, какие были всюду, а оригинал, ценный коллекционный предмет для верного приверженца конфедеративных демократов, что-то вроде принадлежности для богослужений; святой праведный Воля, моли Бога о нас. Вайлеман, радуясь случаю немного подвигаться, хотел потихоньку встать, чтобы поближе рассмотреть хорошую вещь, но едва он оторвался от соснового сиденья, как секретарша Маркуса вскричала: «Нет!» Он испугался, уже думал, что здесь, в Управлении правопорядка, есть правило, по которому посетителю нельзя вставать с места, пока не разрешат – от этих бюрократических мозгов всего можно ожидать, – но тут заметил, что восклицание относилось не к нему, просто она в компьютерной игре была убита не то террористом, не то зомби, или с кем она там сражалась, и ей приходится возвращаться на прежний уровень.
Обрамлённый плакат был собственноручно подписан Волей, даже с персональным посвящением: «Марлис Шварценбах». Ценная вещь, особенно теперь, когда уже знаешь, что Воля больше никогда не поставит свой автограф, окончательно ограниченный тираж. По тому, что было слышно, он уже, собственно, был мёртв и находился на искусственном жизнеобеспечении, в принципе то же самое, что мумия Ленина на Красной площади.
– Я знала господина Волю лично, – сказала секретарша голосом, полным благоговения, как будто ей когда-то явился Спаситель по пути в Дамаск или хотя бы по дороге в учрежденческую столовую. – Он подписал мне плакат и на прощанье пожал руку.