В почтовом ящике, о чудо, сегодня торчало письмо, настоящее письмо, надписанное от руки и адресованное ему. Но отправитель не указан. Он уже хотел вскрыть конверт, но потом услышал отъезжающий трамвай, не в его сторону, а в противоположную, и это означало, что через две минуты будет трамвай в обратном направлении; что ни говори, а трамваи ходили точно по расписанию. И сидячих мест стало вдруг тоже достаточно.
Когда в пути он вскрыл письмо, оно оказалось всё-таки рекламой, несмотря на якобы подписанный от руки адрес; это надувательство стало удаваться компьютерам так хорошо, что никто не замечал разницы. В письме был опросный лист, другими словами: вроде бы как осведомлялись о твоём мнении, но в действительности хотели тебе что-то продать или в чём-то убедить. «Начиная с 1941 года в Швейцарии отменена смертная казнь, – писали в опросном листе. – Считаете ли Вы, что перед лицом вирулентной преступности иностранцев эта форма высшей меры наказания вновь должна быть введена?» – «Высшая мера наказания» – это отвратительная формулировка, автоматически подумал журналистский мозг Вайлемана, зато прилагательное «вирулентная» подобрано хорошо: люди не знают точно, что оно означает, но это напоминает им о возбудителе болезни, а ведь за борьбу с болезнями проголосует каждый. Подписано письмо некоей «Инициативой порядка и законности», без имён, но если подумать логически, было ясно, кто может стоять за этой новой организацией: ни у кого, кроме конфедеративных демократов, не было денег на такую затратную рекламу. Новое введение смертной казни, ну-ну, значит, эта та новейшая свинья, которую они хотят прогнать по деревне?
Доехав до площади Штауффахер, он хотел выбросить письмо в мусорную урну, но потом всё же сунул его в карман; хотя и не было запрещено выбрасывать почту конфедеративных демократов, но всегда находились люди, которые рады устроить тебе трудности.
Он уже давно не был в этом районе и убедился, что многое изменилось. Не внешне, трамвайные линии были прежними, и церковь святых Петра и Павла всё ещё стояла, словно модель, вырезанная из картона, в тени куда более высокого административного здания. Но от мелких лавчонок, которые он ещё помнил, не осталось и следа; там, где раньше был его любимый букинист, теперь продавались «гарантированно пригодные для всех кантонов» национальные наряды, что бы ни понималось под этой гарантией. Он ехал в третий округ, потому что знал тут с полдюжины лавок со старыми книгами, но от этого исторического знания теперь ему было столько же толку, что от адреса продажи керосиновых ламп или граммофонов с раструбом; книгами, похоже, больше никто не интересовался, тем более подержанными. Единственный магазин, в витрине которого вообще усматривалось что-то похожее, оказался офисом секты фундаменталистов, где женщина с улыбкой, словно пришитой к лицу, встретила его словами: «Вы ищете святое послание?» Он потом прошёл уже два квартала, когда ему пришёл в голову достойный ответ на её вопрос: «Нет, я ищу святое консульство».
Не удивительно было, что все антикварные магазинчики позакрывались: если нынче кто-то что-то искал, он делал это в интернете, но там – ни в центральном каталоге букинистических книг, ни в Амазоне – он ничего не нашёл; хотя книг Цезаря Лаукмана хватало и там, и там, но то были всё те же двенадцать названий, но не тринадцатое. В конце концов, после нескольких попыток бесплодного поиска он очутился в магазине подержанных товаров Брокенхаус в переулке Нойгассе, где на его вопрос, где тут у них отдел книг, замахали руками: нет, спасибо, книги мы больше не принимаем, у нас их и так полно. Когда он объявил себя потенциальным покупателем, мужчина на кассе посмотрел на него так изумлённо, будто в зоопарк явился динозавр и попросил убежища.
Книги – владельцы магазина, видимо, ещё не созрели для того, чтобы свезти их на макулатуру в Хагенхольц, – были собраны в затхлом подвале, на стеллажах, ещё с лестницы было видно, что к стеллажам не подступиться, они были заблокированы кучами других книг, сваленными так небрежно, как раньше обходились с углём. Безнадёжно было искать здесь какое-то определённое название уже потому, что не было нормального освещения; помимо карманного фонаря потребовалась бы ещё рудоискательная лоза, чтобы найти что-то определённое.
Он уже хотел было развернуться, как снизу из полутьмы кто-то спросил:
– Что-нибудь из классики, верно?
Сходу Вайлеман не смог бы сказать, мужской то был голос или женский.
– Простите, не понял?
– Вы похожи на человека, который ищет классиков. Собрание сочинений Гёте, которое вы никогда не могли себе позволить. Оставьте это. Самое позднее с середины
– Нет, я ищу…
– Ничего не говорите, дайте мне отгадать. – Этот кто-то был всё же мужчина, и у него действительно был фонарь, причём достаточно сильный, и он им посветил Вайлеману в лицо. – Порнографические романы? – спросил он. – Это могло бы к вам подойти.
– Ещё чего!