Почему, чёрт бы их побрал, почему пункты ориентации для электронного управления всё ещё не были инсталлированы именно на этом участке? Шофёр маршрута, которого ему уготовала судьба-злодейка, не только включил своё радио на непозволительную громкость, какую-то современную музыку ужасов, но и, казалось, поставил себе задачу вывернуть наизнанку как можно больше пассажирских желудков. Все крутые повороты – а дорога состояла из сплошных крутых поворотов – он проезжал слишком быстро, после чего ему приходилось так сильно жать на тормоза, что пассажиры чуть ли не стукались головами о переднее сиденье, – и это только для того, чтобы в следующие секунды опять безумно ускоряться, как будто он вбил себе в голову выиграть на своём рейсовом автобусе ралли Париж-Дакар. К тому же в полном автобусе ему в соседи достался подросток не старше четырнадцати или пятнадцати лет, но размерами с вола и так же хорошо воспитанный, и он коротал время за выдавливанием своих прыщей, одного за другим, и всякий раз, когда это ему удавалось, он перегибался через Вайлемана, чтобы в оконном отражении своего лица разглядеть результат своих усилий. И, разумеется – беда не приходит одна – тазобедренный сустав Вайлемана разыгрался не на шутку, в любом положении, можно было менять позу только между больно, очень больно и ужасно больно, а потом этот юный хлыщ рядом с ним ещё и сделал ему обиженное замечание:
– А вы не могли бы сидеть тихо?
И всё это в довесок к тому, что он возвращался из своей экскурсии в дом престарелых без всякого результата. Правда, если немного приукрасить провал и хотя бы один аспект оценить как успех, то этим аспектом было подтверждение, что Дерендингер шёл по тому же следу и тоже посетил Лойхли в
Но и более того – почему бы не признаться себе? Если врать самому себе, вещи от этого не станут другими, – ещё больше, чем полная безуспешность его попытки что-то разузнать, его рассердил короткий телефонный разговор, который у него состоялся с Элизой перед отъездом рейсового автобуса. Он хотел ей сказать, что сразу по прибытии в Цюрих зайдёт к ней, но она сказала, что сегодня нет, ей надо работать и чтоб он позвонил лучше завтра. Она была очень резкой, не сказала ни «спасибо», ни «до свидания», не то чтобы он так уж ценил эти формы вежливости, уж таким старомодным он не был, видит бог, но как только он представлял себе, что означает «работу» в случае Элизы… Нет, лучше бы он этого не представлял, ему и без того было тошно от бесконечных поворотов. Она никогда не рассказывала ему о своих клиентах, за исключением Феликса, естественно, но тот был скорее чем-то вроде друга, он и об этом не расспрашивал, это было, в конце концов, не его дело, чем она зарабатывает себе на жизнь, она взрослая женщина, и хотя со времён его юности нравы снова стали строже, всё равно это был уже не девятнадцатый век. И всё же, если сейчас какой-то старый хрыч сидел у неё в гостиной, возможно, в трусах – тонковолоконных, с прорезью, как гласит реклама – или если лежал с ней в постели и позволял ей себя обихаживать, «я называю это секс-терапевт», как она тогда сказала, итак, если Элиза в этот момент с каким-то сенильным сластолюбцем… Вайлемана это не касалось, разумеется, нет, но его тазобедренный сустав причинял ему такую боль, прыщавый тинейджер рядом с ним был не только вол, но и поросёнок, а у водителя давно пора было отнять права.