Он решил для начала сварить себе кофе; кофеин расшевеливал мозг, а его мозг остро нуждался в стимуляции. Пока машинка для эспрессо издавала свои привычные шумы, он разложил книги на кухонном столе по году их выпуска, что ему ничего не дало, кроме того сведения, что Лаукман-Лойхли, похоже, был борзописец; его романы выходили один за другим с небольшими промежутками, однажды даже два в один год.
Вайлеман присел со своим эспрессо к столу, пил его, упершись локтями в столешницу, крошечными глотками, как он научился тогда в Риме, и изучал при этом картинку на обложке. Уличный фонарь – Лаукман, казалось, имел какую-то слабость к уличным фонарям; сразу на трёх обложках присутствовал этот мотив – бросал желтоватый свет на мужчину с револьвером. Голову он отвернул, так что лицо скрывалось в тени, но широкие плечи показывали, что он опасный человек, может быть, даже убийца, подстерегающий здесь свою жертву. Картинка была такая же, как и на других книгах, недоставало лишь вездесущей блондинки в разорванном платье или в полурасстёгнутой блузке. Почему, кстати, это всегда блондинки? Задняя страница обложки хвасталась выдержками из критических статей, «напряжение не оставляет до последней страницы!» и «Слабонервным лучше не читать!»
Если эти хвалебные гимны не были подделкой – а такого уж точно не допустили бы конкуренты, – то роман даже обсуждался в прессе, в те времена во всех газетах ещё был раздел культуры, и его тоже надо было чем-то заполнять. Но почему, когда все газеты были уже оцифрованы вплоть до момента изобретения книгопечатания, почему тогда в интернете не отыскивалось ни одной критической статьи?
Вайлеман заметил, что всё ещё держит в руке давно опустевшую чашку.
– Ну, тогда, Киловатт, – сказал он вслух в пустую кухню, – тогда тебе, пожалуй, не остаётся ничего другого, как прочитать эту книгу.
Четверть седьмого утра. Он всё же подремал немного, хотя и готов был поклясться перед этим, что уже никогда не сможет уснуть. После того, что он теперь знал.
Нет, не знал. Предполагал.
Нет, знал.
Сердце у него билось сильно, как бывает при волнении, оно не доставало до горла, это всё были бы неверные формулировки. Оно лишь ускорилось как мотор, который ревёт, если дать ему газу. Это называлось тахикардия. Вайлеман не знал, откуда он подхватил это слово с греческим корнем, в гимназии он не был в греческом классе, но…
Сейчас было не время раздумывать над словами. Сейчас надо было действовать. Без права на ошибку. Книгу спрятать, это первое и самое важное. Репортёр, вышедший на след скандала, самого крупного скандала в своей карьере, не держит важные документы у себя дома, а хранит их в надёжном месте. Если его квартиру будут обыскивать…
Хотя не было никаких причин, чтобы это пришло кому-нибудь в голову; он ведь, в конце концов, не предпринимал ничего подозрительного. Забрал учебник по шахматам. Посетил дом престарелых. Попросил в магазине подержанных вещей Брокенхаус что-нибудь почитать. Из-за этого его никто бы… Но вдруг – в интернете всё возможно, – может, у них была такая программа, которая регистрирует каждый поисковый запрос, и если человек ищет то, что тщательно прячут…
Не то чтобы он всерьёз в это верил, уж весь-то мир они не могли отслеживать, скорее всего ему вообще не грозила никакая опасность, и она могла ему примерещиться лишь оттого, что ему снились кошмары. Но всё же осторожность не была лишней, теперь, когда он знал, на что намекал Дерендингер и за какой историей он охотился.
Теперь, когда он был уверен, что знает.
Дерендингер, должно быть, случайно наткнулся на
Позже. Сейчас был не тот момент, чтобы раскладывать всё по полочкам в голове. Сейчас ему надо было действовать, гарантировать себе, что у него не найдут ничего инкриминирующего…
Опять не то слово. Почему «инкриминирующего»? Ведь он не совершил никакого преступления, он только шёл по следу. Всего лишь делал свою работу журналиста. Вёл розыски. Но если уж сунул пальцы в осиное гнездо, можешь потом сколько угодно говорить: «Я только расследовал», тебя всё равно зажалят до смерти. У Дерендингера это называлось «самоубийство», как будто этим можно было всё объяснить и уладить дело, а после этого они распотрошили его квартиру. Всё, что могло указывать на правду, было устранено, бесследно. Ордер на обыск они выписали себе сами, со служебной печатью и всё такое. Тут были задействованы люди, для которых такие вещи не были проблемой. Важные люди. В руках которых были все рычаги.
Если его размышления были верны.