Воля народа [litres] полностью

Когда Вайлеман решил продолжать свои розыски – это решение было «нутряным», не из головы, – то было ясно, что он должен действовать с предельной скрытностью, нигде не оставляя никаких следов, а это стало чертовски трудно – в отличие от времён его профессиональной активности. Теперь уже не требовалось ни к кому приставлять частного детектива, чтобы узнать, где он в настоящую минуту находится, достаточно было иметь доступ к нужному компьютеру. Но компьютеры – глупые гении и позволяют обвести себя вокруг пальца, так же как иной нобелиат наверняка попался бы на простейший трюк напёрсточника. Мобильный телефон, рассуждал Вайлеман, функционирует в принципе как один из тех электронных браслетов, какие надевают арестантам на лодыжки для выхода, тогда охраннику не приходится даже зад приподнимать, чтобы отследить их перемещения. За исключением того случая, когда мобильник не имеет при себе хозяина. Перед тем, как отправиться на стоянку туристических автобусов, Вайлеман свернул на вокзал, поднялся в поезд на Женеву и сунул под сиденье свой мобильник с почти разряженным аккумулятором. Где-то на полпути он окончательно испустит дух, и если за ним действительно кто-нибудь ведёт наблюдение, он будет думать лишь о том, где теперь искать его во французской Швейцарии. Потом он снова быстренько вышел, сделав такое лицо, будто в последний момент вспомнил, что хотел купить перед поездкой сэндвич, и только после этого двинулся к месту отправления экскурсионных автобусов. Он исходил из того, что если он не хочет находиться под наблюдением, то рейсовый автобус исключается; общественный транспорт то же самое: если ты не хотел двигаться из пункта А в пункт Б пешком, ты уже был на крючке. Даже обычный проездной билет Вайлемана, действующий с 9 часов утра, был снабжён контрольным чипом; однажды он сел в трамвай без пяти минут девять – и в тот же день получил по электронной почте счёт на оплату штрафа. Нет, общественный транспорт даже не рассматривался – за исключением его мобильника, странствующего самостоятельно, – и так он пришёл к мысли об экскурсионном автобусе для пенсионеров; самого себя хвалить негоже, но такая находка озарит не всякого. Крепость, расположенная чуть выше Дома Вечерней зари, не относилась к самым популярным местам Швейцарии, но её общепит, кажется, имел хорошую славу; тот седовласый старик грезил не только гигантскими меренгами в Мури, но столь же словоохотливо советовал попутчикам непременно заказать сегодня в Бургкеллере жареного цыплёнка, дескать, один этот цыплёнок уже стоит поездки. Этот совет хорошо подходил для планов Вайлемана: пока тот цыплёнок зажарится до хрустящей корочки, пройдёт изрядно времени, а если ещё учесть, сколько его понадобится собравшимся старичкам с их искусственными зубами, пока они обглодают всё до косточки, то времени хватит на то, чтобы незаметно улизнуть, отправиться в Вечернюю зарю и там, на осторожной дистанции к дому престарелых подождать Лойхли. «Я после обеда всегда делаю пищеварительную прогулку вокруг дома», – сказал он. При этом можно встретить его как бы случайно и вовлечь в разговор так, что эта вторая встреча никем не будет замечена. И потом сразу вернуться в Бургкеллер, где все остальные, если всё сложится удачно, всё ещё будут сидеть за своим кофе с двойными сливками. Свой отказ от обеда он сможет обосновать проблемами с пищеварением, в такой компании ему поверит любой; никто из его спутников не выглядел так, будто проводит день без слабительного.

– Вы недослышите? – его соседка по сиденью прокричала вопрос ему прямо в ухо. – Я уже дважды вас спросила, а вы всё не отвечаете.

– Простите. Я задумался.

Женщина понимающе кивнула:

– Совсем как мой второй муж. Он тоже никогда не хотел признаться, что у него перестали действовать уши. А потом всё пошло очень быстро. Опухоль мозга. Она давила ему на слуховой нерв. Вы ещё не пробовали обследоваться?

– С моими ушами всё…

Женщина не дала ему договорить, видимо, слушать не входило в число её привычек.

– У него тоже всё начиналось так же. Спросишь его о чём-нибудь, он не слышит.

– Мне очень жаль, я действительно… О чём вы меня спросили?

– Как вы относитесь к смертной казни. Я-то нахожу, что хорошо было бы снова её ввести. Тюрьмы обходятся нам слишком дорого. А если отпускать людей, они будут делать то же самое, опять и опять. Это же пустое дело. Если ботинок прохудился, его же не носят в ремонт вечно, когда-то это уже не окупается, и его лучше выбросить. Если вы меня спросите: все беды начались с тех пор, как запретили бить детей. Чему не научился Гансик, тому Ганс уже не научится, а затрещина ещё никому не повредила.

– У вас есть дети?

– Да при чём здесь это? – обиженно спросила женщина и после этого действительно молчала пару километров.