Одну большую ошибку он уже совершил; вбежал на минное поле очертя голову, как какой-нибудь придурок, не догадываясь, на какую опасную территорию ступил. Хотел сделать интервью, обычное интервью, которых он за свою жизнь провёл сотни. «Добрый день, господин Лаукман, меня зовут Вайлеман, вот моё журналистское удостоверение, у меня к вам несколько вопросов». Или, может: «Я фэн ваших книг и давно мечтал с вами познакомиться лично». Немного побеседовать и посмотреть, куда заведёт разговор. «Fishing expedition» – так они называли это раньше. Если бы он раньше знал, что Лаукман и Лойхли одна и та же персона, он действовал бы осторожнее.
Нет, не имело смысла притворяться перед самим собой. Точно так же он и действовал бы, поскольку тогда, при их встрече в холле дома престарелых, он ведь ещё не читал
Иногда опасность не чувствуешь сразу, и не из храбрости, а по глупости. Когда он однажды, дело было уже давно, говорил для одного репортажа с людьми, пережившими взрыв бомбы, то все описывали одинаково то, что они увидели: «Я думал, кто-то запускает фейерверк», или: «Мне показалось, что этот хлопок – просто перебой в зажигании». Человек, наверное, так устроен, рождается с розовыми очками и снимает их только против воли, даже если судьба уже с размаху бьёт его молотком по черепу.
Он и себя не исключал. Он реагировал ничуть не умнее, хотя всегда так гордился своим мрачным мировоззрением и громогласно возвещал, что лишь пессимизм есть настоящий реализм. Огненные знаки на стене были уже куда как отчётливы, словно на пиру Валтасара, а он всё игнорировал их как какое-нибудь безобидное граффити. Внушал себе, что наткнулся на второй случай Ханджина, на свой последний профессиональный вызов, не более того. Даже раздумывал, какой газете предложить эту историю. «Я посвящаю свою журналистскую премию памяти нашего столь трагически погибшего коллеги Феликса Дерендингера». Вот такой он был дурак. Становишься сентиментальным как корова – и всё ещё учишься? Да что там, тебе так ничему и не научиться.
Теперь, после дела, ему, разумеется, было ясно, что ему следовало действовать осторожнее. Но у жизни нет кнопки обратной перемотки, что произошло, то произошло. Он хотел поговорить с Лаукманом, а застал лишь Лойхли.
«Он организовал турнир», – сказал тогда Дерендингер. Турнир, который состоялся на Альте Ландштрассе и был убийством, хладнокровным убийством. По сценарию Цезаря Лаукмана.
Если Вайлеман исходил из того – а он должен был исходить из того, – что Лойхли под наблюдением, что его посетителей перепроверяют, его почта просматривается, тогда из этого логически вытекало, что и теперь им там было известно о его встрече с ним. И хотя никто их не видел вместе, он имел глупость спрашивать о нём у сиделки. Правда, у него было невинное объяснение для его интереса к Лойхли, та отговорка, которую он применил и с Маркусом: он, дескать, пишет книгу об истории шахмат в Цюрихе, в поиске материала наткнулся на фотоснимок – Лойхли вместе с Авербахом и Волей, и было очевидно, что ему хотелось расспросить старика про его воспоминания о той встрече, не каждый день встречаешь шахматного гроссмейстера вместе с важнейшим политиком Швейцарии.
То есть если бы его кто-то спросил, чего ему надо было в
История была гладкая, она позволяла его встрече с Лойхли выглядеть вполне безопасно, и, что было ещё важнее, он мог для этого сослаться на Маркуса, который ведь и выяснил для него, что за человек на фотоснимке, также Маркус, или, соответственно, его мышка-секретарша, разыскала для него адрес. Свидетеля, менее подозрительного, чем высокопоставленный функционер Управления правопорядка, просто не могло быть. У Вайлемана, следовательно, был шанс отбиться этим объяснением, если его будут спрашивать.
Но, может быть, он имел дело с людьми, которые не спрашивают, а сразу действуют. Для которых опасен каждый любопытный, и его следует устранить как можно скорее. Второй прыжок с Линденхофа они не стали бы инсценировать, такой дуплет бросался бы в глаза. Но и сильно уж обстоятельно с ним обходиться им тоже незачем, достаточно будет хорошего незаметного толчка: «Старик споткнулся перед трамваем». Или: «Трагическое падение с лестницы в подъезде». Много есть разных возможностей.