Может, посещение Лойхли и не было таким уж опасным. Дерендингер тоже его посещал, больше года назад, и за всё это время с ним ничего не случилось. Когда он на встрече ветеранов-журналистов говорил о крупной истории, которой он занят, по нему не было заметно никакой нервозности, наоборот, он выглядел гордым и немного заносился. У Дерендингера тоже был свой предлог для посещения
Ломать над этим голову – ни к чему не приводило. Дерендингер, должно быть, сделал какую-то ошибку, не имеющую никакого отношения к его посещению старика Лойхли, и точка.
У него самого теперь больше нет права ни на одну ошибку.
Дерендингер, это он знал от Элизы, почуял, что за ним идёт охота, он знал или только догадывался, в какой он опасности; что за ним наблюдают, следят, гонятся. Он уже слышал лай собак. По нему уже было видно, что он в панике, от страха он постарел, под тревожными глазами были глубокие мешки.
Может, они уже охотятся и за ним?
Это невозможно, пытался он успокоить себя. Кроме посещения Лойхли, он не предпринял ничего такого, что поставило бы его в связь с этой историей. Конечно, он приобрёл романы Лаукмана, но об этом никто ничего не знал, только этот странный Фишлин, книжная подвальная мокрица, даже мужчина на кассе не знал, что он покупает. «Заплатите сколько хотите», – сказал он и даже не взглянул на книги. И романов этих больше нет, у него – их нет; один, решающий, он зарыл в лесу, а пакет с остальными двенадцатью попал, должно быть, в городское бюро находок, в таких вещах люди очень корректны – с тех пор, как повсюду патрулируют эти «допопо». Ну ладно, он встречался с Дерендингером, но ведь этого никто не видел, а если и видел, они говорили о шахматах, два пенсионера, наблюдая за шахматной партией на свежем воздухе на Линденхофе. И на панихиде по Дерендингеру он был, но там сидел, в конце концов, весь их журналистский круг, все старые пни, из этого никто не смог бы свить ему петлю.
Это была неприятная формулировка – свить кому-то петлю. На Швамендингер-плац висел плакат за восстановление смертной казни. Высшей меры наказания.
Нет, он напрасно тревожится. Он очень вовремя нажал на тормоза и избавился от книг. Ему никто не мог бы…
– Вы не будете так добры встать?
Рядом с ним очутился мужчина, Вайлеман не заметил, как он подошёл, рослый, крепкий мужчина, чёрные брюки, белая рубашка, держит что-то в руке, длинное, тонкое, металлическое, теперь при арестах больше не используют наручники, он видел по телевизору, а вот такие узкие полоски, он даже не знал, как их закрепляют, но это был пластик, а не металл, хомуты, то есть это у него было что-то другое, оружие, которым можно бить, но мужчина не выглядел угрожающе, скорее деловито, даже дружелюбно, откуда он только взялся?
– Мне правда придётся вас попросить, – сказал мужчина.
Как они нашли его здесь, на
– Если вы будете так добры, – сказал мужчина.
– Почему я должен встать?
Это был дурацкий вопрос, идиотский вопрос, ему следовало просто подчиниться, совершенно естественно, следовать распоряжению, это не так подозрительно. Вайлеман попытался запоздало подчиниться и при этом больно ударился коленом о ножку стула, потому что не смог как следует отодвинуть стул.
– Вам больно? – спросил мужчина.
– Ничего, всё в порядке.
– Наверное, было жутко неудобно – так втиснуться за стол. Но нам приходится на ночь закреплять стулья. Вы не поверите, сколько всего воруют. – Мужчина нагнулся и разъединил проволочную петлю, которая связывала стол и стулья.
Разумеется, эти петли и были у него в руке! Не путы и не оружие.
– Вообще-то мы открываемся только через десять минут, – сказал мужчина. – Но кофейный автомат я уже включил. То есть, если вы хотите что-то заказать?
Вайлеман готов был обнять кельнера, такое он испытал облегчение.
– Эспрессо, пожалуйста. Двойной. Чёрный.
– И круассан к нему?
– С удовольствием.
– Сейчас принесу.
Большего контраста к его мрачным мыслям, с которыми он только что бился, и придумать было нельзя, по одну сторону – смерть и убийство, по другую – лишь вопрос, подать эспрессо с рогаликом или без. Но за повседневностью ситуации всё ещё давал о себе знать страх в его голове, так иногда продолжает мерещиться шум, когда он давно уже стих.