Паника.
Это чувство он пережил однажды, больше тридцати лет тому назад, когда у него ещё была машина и он любил на ней прокатиться с ветерком. Дело было в Германии, где тогда ещё не было скоростных ограничений на автобанах, и после поворота, метрах в пятидесяти впереди дорогу ему преграждал жилой прицеп, вставший поперёк обеих полос; должно быть, прицеп обогнал свою затормозившую машину и перегородил движение; он давил на тормоз, он утопил его в пол, но этого было недостаточно, да разве будет достаточно, если он мчался со скоростью сто сорок, он резко вывернул руль вправо, на стояночную полосу и за пределы стояночной полосы, в обрез минуя препятствие, только боковое зеркало ему тогда снесло. Когда он наконец остановил машину – он и теперь не знал, как она тогда не перевернулась, – то сидел без движения минут десять или полчаса, ожидая, когда сердце перестанет колотиться. Он был тогда на волосок от гибели, и сегодня, как ему казалось, с ним было нечто похожее; не обязательно иметь машину, чтобы устроить аварию, достаточно однажды забыть осторожность, лишь однажды привлечь к себе внимание – и вот ты уже прыгаешь вниз со стены Линденхофа, валяешься мёртвый на мостовой улочки Шипфе, и в полицейском отчёте значится: «Однозначно самоубийство».
Он был идиот, полный идиот с ампутированными мозгами, нет, хуже, он вёл себя как новичок, которого можно послать на задание разве что в местное отделение клуба любителей тирольского пения, и то он, написав двенадцать строчек, обязательно перепутает дирижёра с кассиром. Он вбежал в опасную ситуацию, как лемминг несётся по скалам к воде, всё обойдётся, думал он, на худой конец что-нибудь придумаю, а они при этом уже подстерегали его, не персонально его, а каждого, кто будет спрашивать Лойхли, та женщина в холле была, конечно, такая же руководительница дома престарелых, как и мужчина в подъезде Дерендингера был его соседом; уже давно поговаривали об одной организации, которая была настолько тайной, что один лишь вопрос о её существовании уже делал человека подозрительным. Когда она потребовала его фамилию, она понадобилась ей не для того, чтобы выслать ему проспект, разумеется нет, а для того, чтобы передать информацию дальше – людям, которые не мешкают.
Почему, собственно, говорят «не мешкают»? Что общего имеют мешки с промедлением?
То, что он спрашивал себя об этом, было хорошим признаком: он снова начал нормально функционировать, адреналиновое отравление уже отпускало, и рассудок постепенно набирал ход. Встать! – приказал он себе, ну же, Вайлеман, встать и идти! Пассажиров рейсового автобуса они, конечно, перепроверят, но никогда не додумаются до того, что он приехал экскурсионным автобусом, однодневная поездка с осмотром крепости, пенсионерам скидка двадцать процентов. Бургкеллер был для него сейчас идеальным укрытием, выпить с другими кофе и затем осмотреть пыточное подземелье, дать себя заболтать соседке по сиденью и надеяться на то, что на конечной станции в Цюрихе его никто не будет поджидать. Никто не будет его поджидать, пытался он успокоить себя, никто не мог знать, что он сидел в автобусе, но он больше не доверял собственным соображениям и планам: один раз не продумал – считай, никогда не продумал. Дерендингер наверняка основательно обдумывал каждый свой шаг – и то от него ничего не осталось, кроме очертаний его тела под парусиной.
Под окровавленной парусиной.
Но хотя бы его фамилии они не знали, визитная карточка Фишлина спасла его, но долго этот обман не продержится, достаточно будет пары телефонных звонков, и они будут знать, что Фишлин не мог быть в
«Лиммат-клуб Цюрих» – была надпись на той парусине.
Вайлеман с трудом поднялся; это вставание давалось ему, измученному, очень тяжело, как будто на горбу у него был тяжеленный солдатский ранец – как тогда в армейской учебке, он сделал с больным тазобедренным суставом первый шаг и второй, и как-то дело пошло, должно было пойти, но вдруг суровый мужской голос скомандовал ему: «Стойте!»
Препятствие, поперёк всех полос, и он мчался прямо на него. То был “допопо”, добровольный помощник полиции, один из тех, в голубой униформе, тщедушный молодой мужчина, у которого усы никак не хотели как следует расти. Наверное, у них не нашлось под рукой никого взрослого, и они выслали за ним этого любителя – защитника порядка.
– Вы знаете, почему я вас задержал? – спросил “допопо”. Он стоял перед ним, широко расставив ноги, заткнув большой палец за ремень и слегка покачиваясь с пятки на носок, как шериф в вестерне.
Вайлеман знал это точно. Его отговорка оказалась недостаточно хороша, и поэтому следующая глава истории теперь называлась не «Возвращение на автобусе домой», а «Арест и допрос».
К счастью, хотя бы книгу он успел зарыть в лесу.
– Я задал вам вопрос, – рявкнул допопо.