– Понимаешь, – продолжил Мил, проведя рукой по бороде, – когда тяжелое перевешивает легкое – это ведь естественно. Так вот, когда сильный тиранит слабого – это тоже естественно. Тебе сложно это принять, и ты взываешь к справедливости, но это не вопрос справедливости, это вопрос твоего страха – страха, что этот сильный будет следом тиранить тебя. И если в ответ ты защитишь слабого и накажешь сильного, то система в целом от этого не изменится. Лишь изменив внутренние качества слабого и сильного, можно изменить систему. А для этого необходимы образование, просвещение, воспитание.
– Надо сделать слабого сильным?
– Нет, – улыбнулся Мил, – так ты создашь еще одного тирана. Тирания – естественное состояние для неотесанной, грубой души. И даже тот слабый, которого тиранят у тебя на глазах, находит собственную цель для своей маленькой тирании там, где ты этого не видишь.
– Но там, в цитадели, людей убили. Как ты хочешь обучать их, если они мертвы?
– Поэтому нет смысла зацикливаться на отдельных людях. Всех не спасти, но кому-то можно помочь. Кан говорит, что добиться справедливости можно, лишь воспитывая и обучая людей, пока у них не сформируется собственное понимание и ощущение справедливости.
– А почему Алроуз говорил, что для Кана нет своих? Ты же его друг?
– Пожалуй. Все, как он и сказал: пока есть свои, будут и чужие. Пока ты привязан к человеку или группе людей, ты будешь ставить их интересы выше интересов остальных, сколько бы их ни было и кем бы они ни были. Но уверен ли ты, что люди, к которым ты привязан, достойны лучшего обращения, нежели остальные? Справедливо ли это? Или ты поступаешь так просто потому, что ожидаешь от них взаимности, ожидаешь, что объединение в тесно связанную группу даст тебе больше шансов выжить? Видишь, в корне этого поведения находится страх. А стоит ли позволять страху управлять твоей жизнью? Думаю, нет.
– Но я не понимаю, почему нельзя привязываться к хорошим людям? – нахмурился Анкс.
– А если человек относится хорошо к тебе и одновременно тиранит сотни других людей, он хороший или нет?
Он говорил мягко и спокойно. Анксу нравилось слушать его успокаивающий голос. Он не нашел что ответить и отрицательно покачал головой, просто чтобы Мил продолжал говорить.
– Ну вот, хорошим или плохим человек может быть по отношению к тебе, но это не определяет его сущность. И со временем ты поймешь, что люди не хорошие и не плохие, а просто находятся на разных этапах собственного развития. Все зло, которое они творят, – по незнанию и непониманию. Воспитываясь и образовываясь, душа проходит путь от тирании к любви. Когда перестают существовать свои и чужие и ты больше не привязан к людям, они все становятся для тебя одинаковыми.
– Они становятся безразличными, – вставил Анкс.
– Нет, – терпеливо возразил Мил. – Окружающие безразличны только для той души, которая все время думает о себе самой и отрезана от остального мира. Когда ты поймешь, что каждая душа проходит собственный путь, то научишься уважать свободу других людей, а это и свобода ошибаться, и свобода действовать наперекор тебе, и делать выбор, с которым ты несогласен. Ты всегда можешь подсказать, когда у тебя спросят, помочь, когда тебя попросят, направить, когда человек будет готов двигаться, но не стоит насильно ломать других под себя.
Анкс потерял нить разговора где-то на середине, перестав воспринимать то, что ему рассказывали, и Мил понял это по его отсутствующему взгляду.
– Мало что значащие слова, как сказал бы Кан, – Мил похлопал Анкса по плечу.
– Мил, – голос Анкса стал по-детски мягким, – а почему Кан никогда ничего не объясняет так подробно, как ты? Почему он говорит загадками?
– Потому что ты ничего не поймешь из его объяснений… как, собственно, и из моих, – добавил он и засмеялся. – Словами сложно чему-то научить.
– Почему же? – насупился Анкс. – Когда ты объясняешь мне что-то, я почти все понимаю.
– Дело в том, что слова – это символы. Например, если я скажу слово «стул», то и ты, и я представим какой-то стул. Он может быть разным – у меня одной формы, у тебя другой, но суть самого стула мы с тобой понимаем практически одинаково. Так ведь?
– Так, – недоверчиво кивнул Анкс.
– Это потому, что мы оба видели стулья, и нам не надо объяснять, что это такое. А если, например, я произнесу слово «справедливость», что ты представишь?
– Эм… – задумчиво загудел Анкс. – Когда два человека делят что-то поровну, – неуверенно ответил он.
