Но все в порядке. Пока он держится подальше от Закари и его семьи, я буду играть. Я знаю, на что способен, если он попытается со мной пошутить. Думаю, он тоже знает.
Я высыпаю содержимое конверта на стеклянный стол. Размытые фотографии, датированные и хронометрированные скриншоты с камер наблюдения в клубах и отелях, отсканированные копии паспортов и водительских удостоверений. На всех этих снимках один и тот же человек.
Девушка — нет. Молодая женщина. Ей может быть от двадцати до тридцати. Ее прическа, одежда и макияж на каждой фотографии разные, но есть пара постоянных примет. Какая она худая, какие большие и темные у нее глаза, чернила на белом листе.
— Кто это? — спрашиваю я, пролистывая копии паспортов.
На всех есть ее лицо, резные щеки и большие чернильные глаза, но имя у каждой разное.
— Пока это просто тень, — говорит Лука. — Вот почему мне нужна твоя помощь.
— Он внимательно наблюдает за мной. Язык его тела полностью расслаблен, а самодовольная ухмылка по-прежнему на лице.
Но он постукивает двумя пальцами по спинке дивана, слегка, мягко, незаметно для меня.
Лука знает, что я пришел сюда с тем, что мне действительно нужно. Я боялся, что это сделает меня слишком слабым, перевесит чашу весов на его сторону.
Похоже, мне повезло. Потому что у Луки тоже есть кое-что, чего
Захара
Утром я выхожу из дома в самом скверном настроении.
После этого день становится только хуже.
Прошло два месяца семестра, и учеба в университете начинает казаться тяжелой. Как будто мне мало того, что в мой дом вторгаются сталкер и Яков, так еще и приходится распределять время между лекциями, семинарами и практическими занятиями, эссе, чтением и исследованиями для диссертации. Предполагается, что я буду обдумывать тему диссертации, но в данный момент у меня в голове полный беспорядок.
Учеба — это всегда тяжелая работа, но в эти дни — как никогда.
К тому же Джеймс вернулся в город, проведя неделю за границей. Два месяца наших отношений — или романа? Или это вообще что-то? А я уже боюсь его видеть.
Он предлагает пригласить меня на ужин, и, поскольку это звучит не так уж плохо, я соглашаюсь. Он не такая уж плохая компания, когда мы на людях. У него хорошие связи, он хорошо говорит и разбирается в искусстве и истории, что мне нравится обсуждать.
Все, что нужно, чтобы все испортить, — это его взгляд, когда он забирает меня возле библиотеки моего кампуса. Его глаза скользят по мне вверх и вниз. Он видит мою клетчатую юбку, шерстяной берет, блестящие мокасины, и этого, кажется, достаточно, чтобы привести его в состояние повышенного возбуждения.
Он даже не спрашивает у меня разрешения, прежде чем сказать водителю, чтобы тот отвез нас прямо в его отель. Он просто подмигивает мне и говорит, что мы закажем еду в номер. У меня в голове крутятся мысли о том, как соврать ему, чтобы отвязаться от возвращения с ним в отель, но тут он кладет руку мне на талию и шепчет на ухо.
— Я так по тебе скучал.
От этих слов у меня защемило сердце. И хотя Джеймс скучает только по сексу, а не по мне, мне все равно приятно это слышать. Я закрываю глаза и позволяю ему шептать мне на ухо сладкие слова, пока он тянется к моему пальто, и это не то, что мне нужно, но это самое близкое, что я могу получить. И я беру его.
А потом снова повторяется одна и та же пьеса. Волнение от поцелуя в лифте отеля, почти достаточное, чтобы я что-то почувствовала, но не совсем. Затрудненное дыхание Джеймса, когда он закрывает за нами дверь гостиничного номера, бисеринки пота на его лбу, когда он толкает меня на кровать и стаскивает с меня колготки и трусики. Его ворчание, когда он вколачивается в меня, как голодный кабан. Я держусь за простыни и считаю его толчки, подстраивая свои фальшивые стоны, чтобы все закончилось как можно скорее.
Когда он кончает, он опускается на меня и говорит мне на ухо: — Боже. Ты так чертовски красива.
Воспоминания о Якове вспыхивают в моей голове, без приглашения. Яков все эти годы назад, с моим зонтиком Chanel в руке, его темный взгляд устремлен на меня, его слова острием лезвия давят на мое сердце.
Прекрасна, как роза. А вокруг — шипы.
Позади меня Джеймс выпрямляется, избавляется от презерватива и снова застегивает молнию. Я лежу на кровати, застыв в отвращении и гневе, даже не зная, к кому испытывать отвращение и на кого злиться.
Яков, мать его, Кавинский, с его пустыми глазами, дерьмовой стрижкой и молчаливым осуждением. Что бы он сказал, если бы увидел меня, лежащую на кровати в отеле с задницей в воздухе, и мужчину, достаточно старого, чтобы быть моим отцом, застегивающего молнию у меня за спиной?