Внутри все скудно, чисто, клинически. Темное дерево и стекло, бледная кожа, черные мраморные камни. Орхидея в квадратном белом горшке, минималистская живопись на стенах. Огромный черный камин, встроенный в стену из бетона. В этом месте нет ни намека на индивидуальность или цвет. Это коробка, созданная бездушной машиной, в которой живет один человек. Здесь холодно, негостеприимно, изолированно.
Как в тюрьме.
Но Лука кажется совершенно спокойным, когда подходит к стеклянному бару и наливает нам напитки. Он смотрит на меня.
— Водку? — спрашивает он.
Он произносит "водка" как
Я и забыл, как шикарно он звучит, его слова тянутся ленивыми, тягучими слогами, почти носовыми.
— Да.
Он поднимает бледную бровь. — Все еще, старина?
— Я человек привычки.
Он сухо смеется. — Но не сегодня — раз уж ты пришел ко мне.
Луке не нужно говорить то, что он хочет сказать: что он точно знает, сколько раз я возвращался в Англию с тех пор, как мы все покинули Спиркрест, что он следит за каждым моим визитом, что он также знает о моих коротких визитах в Японию, чтобы увидеться с Севом и его Анаи. Однажды я встретил Эвана и его девушку Софи в Лондоне, чтобы выпить, и официант в ресторане принес нам бутылку самого дорогого вина, любезно предоставленного мистером Флетчер-Лоу.
Лука хочет, чтобы мы знали, что он следит за нами.
Я пожимаю плечами и подставляю подбородок в его сторону. — Налей мне то, что ты пьешь.
Он наливает два бокала из бутылки, которая, я уверен, стоит больше, чем все мое существование. Он протягивает мне бокал, и мы садимся на его угловатые кожаные диваны, уставившись друг на друга через стеклянный стол размером больше гроба.
— Ну, и как ты поживаешь, кастет? — спрашивает он, потягивая свой напиток и ухмыляясь мне через ободок своего бокала.
— Это ты мне скажи, Флетч.
Лука отпускает довольный смешок. Смех не звучит нормально из его горла, и никогда не звучал. Он выходит презрительным и неискренним, холодным, как раскалывающийся лед.
— Судя по всему, — говорит он, — ты много занимался тем, что бил черепа для своего отца и его сомнительного друга, прячась в своей холостяцкой квартире в Чертаново, и зашел в тупик в своих поисках. — Его ухмылка расширяется, но рот похож на улыбку примерно так же, как нож. — Насколько далеко я зашел?
— Не так уж и далеко, — говорю я ему. — Ты даже не упомянул, в какую видеоигру я играл или какого цвета мои боксеры.
Он ухмыляется. — Наверное, в какую-нибудь драконью игру, и, скорее всего, черные.
— Ты так хорошо меня знаешь.
— Ты так же предсказуем, как кривые кости.
Я откидываюсь назад и кладу ногу на одно колено. Устраиваюсь поудобнее; я не получу того, за чем пришел, не договорившись. — Раз уж я такой предсказуемый, может, скажешь, зачем я здесь?
— Полагаю, ты здесь, чтобы заключить сделку с дьяволом. — Лука смотрит на меня неподвижно, едва моргая. — Что бы ты ни искал, ты старался держать руки как можно чище, но теперь ты готов их немного запачкать.
— Они и так были грязными, — говорю я ему. — И останутся грязными. Ты знаешь, чем я занимался. Ничего чистого в этом нет.
— Нет, конечно. Ты сделал то, что должен был сделать, Кав — и не всегда. Но у тебя все еще есть свой кодекс чести. — Он делает глоток своего напитка и сглатывает с прямым лицом, без малейшей гримасы. — Ты человек с кодексом, Кав. Мне это в тебе нравится. Вот почему ты всегда был моим тайным фаворитом.
— Гребаный лжец. — Настала моя очередь смеяться. Я не ожидал, что он будет в таком хорошем настроении. — Тебе никто из нас не нравился, Флетч. Ни секунду.
— Нет? Думаешь, я тусовался с вами, нытиками, потому что мне так нравилось быть в курсе всех ваших мелких проблем? Блэквуд и его программа "Апостолы", Эван и его синие яйца?
— Нет. Ты тусовался с нами, ублюдками, потому что тебе было скучно и любопытно. — Я поставил свой стакан на стол, не обращая внимания на черные кожаные подставки. Неприятный хруст стекла о стекло раздражает, но Лука не реагирует. — Ты все еще следишь за нами по той же причине.
— Слежу? — с фальшивым возмущением произносит Лука.
— Да. — Я опираюсь локтями на колени и хрумкаю костяшками пальцев. Я ухмыляюсь ему. — Ты следишь, чувак. Ты пытаешься узнать все, что только можно. Ты шпионишь, как маленький грязный гаденыш за глазком. Держу пари, тебе этого мало.
Он не обижается. Я никогда не видел, чтобы Лука хоть раз оскорбился. Вы, наверное, можете плюнуть ему в лицо, и он не даст вам ничего, кроме насмешливой ухмылки.
— Это интереснее, чем телевизор, — говорит он мне, слегка пожимая плечами.
Я наблюдаю за ним, за языком его тела. Его рука перекинута через спинку дивана, лодыжка опирается на колено. Он выглядит комфортно, спокойно. В Спиркресте он всегда был нервным, на взводе, подпрыгивал на ноге и постукивал пальцами. Тогда он выглядел так, будто постоянно балансировал на острие бритвы.
Возможно, Лука стал заметно спокойнее, но эта острота все еще присутствует. Только вместо того, чтобы балансировать на бритве, он просто стал ее лезвием.