– Я думаю, что мы никого здесь не смутим, если немного прогуляемся, – сказал араб, выходя из машины.
Виктор только сейчас обратил внимание, что день заканчивается. В горах ночь наступает стремительно: солнце зашло за гору, и сразу темно. Вот и сейчас, еще полчаса, и совсем стемнеет.
Лавров и Али Фазрат медленно шли по проселочной дороге немецкой колонии, и араб – видимо, имевший дефицит общения с цивилизованными людьми – перешел к философской дискуссии.
– Вот вы, господин Лавров, как и все европейцы, полагаете, что совесть у вас есть, а греха на вас нет. Это еще во времена советской власти произошел отказ от идеи собственного греха. В XX веке все тоталитарные режимы – китайского Мао, советского Сталина, немецкого Гитлера, испанского Франко, аргентинского Перона, кампучийского Пол Пота, румынского Чаушеску – отказались от идеи греховного состояния человека. Грех вменяется кому-то другому. Виноваты капиталисты, геи, педофилы, империалисты, сионисты, диссиденты, тунеядцы и шпионы. Даже целые народы объявлялись «врагами народа»: в Украине – наши братья крымские татары, например. А это значит снятие с себя личной ответственности. Совесть украинца дремлет, потому что он изначально невиновен.
Виктор хмыкнул. С такой позицией он еще не сталкивался.
– А вам это откуда известно, господин Али Фазрат? Только не говорите, что ваш дедушка работал в Политбюро ЦК КПСС.
– Я пять лет прожил на Украине, учил вашу историю и все те дисциплины, которые украинские студенты почему-то сразу забывают. А я – не просто учил, а понимал.
«Я теперь понимаю, почему ты руководишь этими гоблинами», – подумал Виктор, оглянувшись назад. На небольшом расстоянии за ними шла свита из верных Ахмеда аль-Зубаира, Ахмеда аль-Сануси и Разана Зайтунеха.
– Вы, господин Лавров, высокий, сильный и опытный человек. Мне очень хочется, чтобы, помогая нам, вы не глядели на нас волком, а делали все по доброй воле, искупая свой грех.
– Смотря что делать, господин Али Фазрат. А то, искупая родовой грех, ненароком совершишь смертельный!
Виктору совсем не хотелось надевать пояс со взрывчаткой и устраивать терракт в метро или еще где бы то ни было. Он хорошо оценил обстановку и смоделировал наиболее реальный план побега: свернуть Али Фазрату голову двойным ударом, в подбородок слева и в висок справа, и, пока его доблестная охрана будет соображать, в чем дело, нырнуть в кусты близлежащего палисадника. А там, постоянно теряясь из виду, нападать на каждого из арабов по очереди. Конечно, Анабель, при этом было бы уже не спасти, но украинец-шахид – это было бы слишком…
– Французский философ Жан Поль Сартр хорошо выразил суть бессовестной безгрешности, – продолжал тем временем Али Фазрат. – «Ад – это другие!». Зло – это другие. «Украинская справа» вся основана на этом: всегда виноваты «польские паны», «жиды» или «кляти москали». Никогда не виноваты вы сами, всегда кто-то другой. На этом было основано насилие красной продразверстки или террор УПА в отношении польских крестьян и львовских евреев – без разницы. Одни других стоят.
Виктор продолжал просчитывать варианты побега, боковым зрением определяя местоположение домов, садов, цветников. «Нет… еще рано, не так темно. Да и до палисадника далековато. Если у них есть огнестрельное оружие, а его не может не быть, добежать не успею. Черт побери. Никогда еще не ждал сумерек так, как сегодня. Солнце как будто остановилось». Параллельно журналист поддерживал разговор.
– Господин Али Фазрат, хотим мы этого или не хотим, но в ХХ веке религиозное сознание украинцев ушло безвозвратно. Люди могут молиться, креститься, нырять в прорубь на Крещение, красить яйца на Пасху и все такое прочее, но целостное религиозное мировоззрение в наше время отсутствует. Или существует в исчезающе малой степени.
«Так, вот это уже лучше. Один дом стоит поближе, и кусты погуще…» – продолжал анализировать обстановку Виктор независимо от беседы.
– В украинской культуре совесть, господин Али Фазрат, – это индивидуальная совесть конкретного человека. В Украине даже провозглашена «свобода совести» – каждый верит, во что хочет. И каждый судит себя, как находит нужным.
«Пора!» – подумал Виктор. Он уже был готов нанести сокрушающий удар этому террористу-философу, как вдруг Али спокойно осадил его.
– Перестаньте, господин Лавров. Вас никто не собирается отправлять на верную гибель. Такими людьми, как вы, не жертвуют. Так что не бегите от нас. Не рискуйте.
Виктор понял, что этот исламист обладает точно такими же качествами, как и он сам: Али Фазрат без труда считал план побега.
«Твою мать! Во влип…» – только и пронеслось в голове журналиста.
– Что такое свобода совести? А, господин Лавров? – сказал террорист, направляясь к той усадьбе, в палисадник которой Виктор собирался удирать.
