Отодвинув дверь, я прищурился от яркого солнечного света. Передо мной высилась больница, государственная, та самая, в которой я так недавно видел Айранэ почти мертвой, опутанной проводами, за стеклом, в стерильной палате.
– Куда мне? – обернулся я.
– ТвойОтецСказалТыРазберешься.
Жена снова была холодна, она закрыла дверь кареты прямо передо мной, а в следующее мгновение «скорая» рванула, словно они скинули здесь биологически опасный контейнер и спешили удалиться как можно быстрее.
Впрочем, возможно, какая-то часть правды в этом была.
На входе седая охранница, читающая «Ализу» с полуголыми мужчинами и женщинами на обложке, встрепенулась было, увидев меня, но, присмотревшись, уселась обратно, – видимо, она меня знала и была в курсе, что я приду.
Дойдя до регистратуры, я встал в очередь из шести дам, каждая из которых была сильно старше меня, – я вошел в женскую часть больницы. Логично, в общем, – женская «скорая» приехала туда, куда обычно, а не туда, где было бы проще мне.
В регистратуре работали очень медленно, за десять минут со скандалами пропустили только двух дам, и я уже предвкушал, как проведу здесь не меньше получаса, когда из коридора широкими шагами вышел Гоша Володиевич.
– Накинь сверху. – Он подал мне голубой врачебный халат и, не здороваясь, тут же устремился обратно.
Он шел передо мной, а я за ним почти бежал.
– Что происходит? – попытался выяснить я.
– Вопросы жизни и смерти. – Гоша Володиевич обернулся и подмигнул мне. – За жизнь отвечаю я, за смерть – твой отец.
Он рассмеялся, – видимо, в его словах была какая-то шутка, недоступная пока мне.
– Отец болен? – уточнил я. – Умирает?
– Твой отец – самый здоровый в мире человек. Я был в составе комиссии на профосмотре офицерского состава пару недель назад, и можешь мне поверить – более крепких людей еще поискать в дистрикте, да и во всем Славянском Союзе.
Мне явно не собирались говорить ничего по делу, и я перестал спрашивать. Гоша карточкой вызвал лифт, карточкой же выбрал этаж – седьмой, а я никогда не поднимался выше четвертого. Там располагались то ли операционные, то ли инфекционка для самых заразных.
Когда открылись двери лифта, перед нами обнаружился не холл, а еще одна дверь, стальная, со значком биологической опасности.
Гоша Володиевич без тени сомнения открыл ее своей карточкой и двинулся вперед. Я на мгновение задумался, но в итоге шагнул за ним.
Мы миновали несколько прозрачных боксов, в большей части которых никого не было, но в одном лежала совершенно лысая, похожая на скелет, женщина со скомканной, почти ничего не прикрывающей простыней поверх изможденного тела.
Гоша Володиевич взмахнул рукой перед моими глазами, показав, что смотреть туда не надо, и я отвернулся.
– Вот тут, – сказал он.
Передо мной был бокс, в котором на стуле рядом с широкой пустой больничной кроватью сидел мой отец, Славик Витиевич.
– Кто там был? – уточнил я у Гоши Володиевича, который остался чуть позади и явно ждал, что я войду в бокс. – Дядя Сема? Он умер?
– Мы все умрем, – ответил врач. – За последние годы медицина сделала рывок. Десять лет назад твой дядя точно бы умер, его организм не приспособлен для родов, а он родил весьма крупного ребенка, жоги в среднем в полтора раза крупнее мальчиков и даже слегка крупнее девочек.
– То есть он не умер? – уточнил я.
Я хотел было спросить: «Сейчас, после того как мы под пытками выяснили у другого мальчика-жога, как нам лечить себя, сейчас дядя живет благодаря этому?» – но сообразил, что уж Гоша Володиевич точно ни в чем не виноват.
– С медицинской точки зрения, у него были все шансы выжить, – ответил врач. – Печень восстанавливалась хорошо, часть поджелудочной пришлось, правда, удалить, несмотря на все старания. Она работала против него. Работу щитовидки контролировали, гормоны нормализовались. В целом я бы сказал, что у него были хорошие шансы.
– Были? – спросил я тихо.
– Он умер, не приходя в сознание, пару часов назад. Проблема была в том, что он считал, что его сын мертв, и не хотел жить. Это моя теория, потому что он достался мне уже в коме, я считаю, что практически его вылечил, мой план лечения был безупречен, а он взял и умер.
Дядя Сема в свои последние годы совсем перестал быть дипломатом, превратившись в едкого больного старика, норовящего обидеть окружающих.
Вот и врача, хорошего человека, поразил в самое сердце, когда умер, притом что, по всем данным, должен был жить.
В этот момент отец поднял глаза и увидел меня. Он мотнул головой – мол, заходи. Я подошел к боксу, при моем приближении шлюз открылся, я нырнул в узкий предбанник. Раздалось шипение, меня обдало какой-то пылью, ощутимо похолодало, затем открылся второй шлюз.
– Привет, – сказал отец и протянул мне телефон. Я не сразу понял, что это мой. – Спасибо, что зашел.
– Как будто у меня был выбор, – ответил я.
– Выбор есть всегда, – очень тихо, почти неслышно сказал отец и погрустнел.
– Что мы здесь делаем?
– Разговариваем.
– Лучшего места не нашлось?
– Лучшего – нет. – Отец посмотрел мне в глаза. – Присаживайся.
