Нукеры, щурясь и ругаясь подошли ближе. Любопытно же, да и торговцы дали понять не прочь вручить взятки. А вот дальше события понеслись галопом. Улыбающиеся, усатые лжекупцы откинули шкатулки, под которым оказались компактные арбалеты. Взвизгнула струна, выпуская вперёд смертоносные подарки. Одновременно, по татарам ударили с борта, в том числе картечью из пневмомортирки. За несколько мгновений десяток утыкали тяжелыми болтами превратив в ежей. Доспехов то ладных у них сроду не водилось, а ватники, арбалеты с усилием сто двадцать килограмм не держали, от слова вообще. Болты легко прошивали тела насквозь, шпиговали нукеров, словно шпажки гурмана нежные грибы.
Тем временем с борта парохода спускали пневмо-мотособаки с карбидными прожекторами. К ним то и цепляли легкие, раскладные сани с дружинниками и с мортирками на круговом лафете. Пневматическими, с глушителями и парой баллонов чтобы хватило на десяток залпов. Взлетела зелёная ракета, сигнализируя что второй отряд с «Енисея» успешно высадился и обошел лагерь с невольниками с тыла.
— Пошли! Пошли! Пошли! Не зевай робяты! Опосля отоспимся.
Связисты взялись разматывать катушку с кабелем. Десятки одни за другим исчезали в темноте двойным кольцом окружая лагерь. А с кем им там сражаться? Бойцы в охране хреновые, доспехи тряпочные, настоявшее отребье, собранное по сусекам. Несколько десятков, в лучшем случае сотня бойцов. Надсмотрщики не в счёт. Тотальное численное, техническое и тактическое преимущество на было нашей стороне. Любое движение гасили арбалеты, сбившихся в отряды отрабатывали мортирками, старясь не доводить до прямого столкновения. Попытки прорыва встречали алебардами или слитным залпами арбалетов. Хлипкие плетни лагерной ограды валили лебёдками. Фонари и плотные загонные цепи, двойное кольцо оцепления сводили шансы на прорыв к нолю.
И сами рабы, поняв куда идёт дело, не зевали. Истощенные, босые, в грязных лохмотьях они не знали пощады. Долго же эти ребята ждали своего шанса. Они набрасывались на мучителей, рвали их зубами и голыми руками. Дружинники тащили напильники, кузнечные клещи, ножи. Освободившись от цепей и колодок, невольники воспрянули, снова почувствовали себя людьми. В измученных голодом и болезнями телах горячо заструилась кровь, и им вновь захотелось жить. Что могло остановить, преградить путь тем, кто после долгой ночи увидел перед собой свет?
Ревущая, вопящая толпа, вооруженная палками, обрывками цепей, отобранным оружием зачищала лагерь куда лучше карательной команды. Люди, которые еще вчера мечтали о смерти, как об избавлении от мук и страданий, вновь обрели свободу. Они не знали, что будет с ними в скором времени и удастся ли им встретить восход солнца, но радость переполняла сердце каждого, и пленники ради свободы готовы были жертвовать жизнью. Резне мы не препятствовали, но и освобождённых невольников не выпускали. С пароходов им споро подвозили горячую еду, теплую одежду, дрова, ножи и топоры.
— Русичи есм⁈ — по лагерю ходил громадный воин, закованный в черную броню. Зазывал, заглядывал к кострам, кого-то искал. — С Новгорода, али Вятки⁈
— С Рославля мы. Осьм мужиков, — отозвались от одного из костров. Всё же русские, как прочие народы старались держаться друг друга.
— C Нижнего.
— С Перунова погоста, тот что под Клином.
— С Ярополча азм.
— Горын?
Гигант обернулся к кучке оборванных, худых словно скелеты мужиков, от коих осталась кожа да кости. Пленники в окровавленных рубахах чего-то усердно наворачивали хотя ещё были в кандалах. Видно очередь на расковку ещё не дошла. Неверующим взглядом великан всмотрелся в лик окликнувшего и наклонился ближе.
— Пе-ре-свет?
— Не признал, да! А-а-а. Вижу что не признал. Звиняй, Горын. Мы тута на невольных харчах сидели.
— Пересвет!!! — Горын схватил, словно пушинку, мослатого мужика по видимости ранее не уступавшим ему в габаритах и сжал в объятьях. — Нашёл. Нашёл-таки!
— Полегче, брат, полегче. А то сжал аки медведь.
Горын увидел поднимающихся ушкуйников.
— Крив, Истома, Лад, Некрас, Ратко! Живы бродяги!
— А што нама сделается то? Ждали братов и как вишь, дождалися.
— Где же остальные. Храбр, Первак, — на лицо Пересвета набежала тень. Горын замолчал
— Никого не осталось, брат. В прошлую зиму многие богу душу отдали. Десяток Первака как и твой бежал… Пытался. Счастья спытать хотел, да видно удача стороной обошла. Поймали их татары. Лютой смертью казнили. Ратко вон один в живых остался, но ему за то в пятки конского волоса напихали и в колоду посадили. Ходить тапереча не может, косолапит.
— Горын, а ты никак воеводой заделался, а? И что с тобой за вои, все в тряпках замотаны и не по-нашему разговаривают, — спросил Истома.
— Об сим позже, а то, что косолапит, ништо. Медикусы княза и не такое лечат. Да что это я! — Горын хлопнул себя по лбу. — Братки, минута, я за кузнецом.
— Что за минута то, а, Пересвет?
— Не ведаю. Странный он какой-то стал. Не тот что ранее.
