Вскоре Квентин знал заклинание Леграндова Молота лучше, чем ему хотелось бы знать какие-либо заклинания вообще. Страница за страницей Условия, перечисленные в книге, становились всѐ более и более эзотерическими и противоречивыми. Он применял заклинание Леграндова Молота в полдень и в полночь, летом и зимой, на вершинах гор и в тысяче ярдов под поверхностью Земли. Он произносил заклинание под водой и на поверхности Луны. Он применил его ранним вечером во время снежной бури на пляже острова Мангарева, которой, конечно же, там никогда не произойдет, так как Мангарева является частью французской Полинезии в южной части Тихого океана. Он произносил заклинание как мужчина, как женщина, и однажды – это действительно важно? – как гермафродит. Он творил его в гневе, в состоянии амбивалентности, и с огромным разочарованием.
Затем во рту у Квентина пересохло. Пальцы онемели. Он четыре раза получил молотком по большому пальцу. Деревянный блок был теперь забит плоскими железными головками гвоздей. Квентин беззвучно застонал и позволил голове откинуться на жѐсткую спинку стула. Дверь распахнулась, и профессор Маяковский вошѐл, позвякивая подносом.
Он поставил поднос на стол. Там оказалась чашка горячего чая, бокал воды, тарелка с куском лѐгкого европейского масла и толстым ломтѐм хлеба, приготовленного на закваске, и стакан,
содержащий нечто, что впоследствии оказалось перечной водкой, налитой до уровня двух пальцев, половину из которой Маяковский выпил сам до того, как поставил поднос на стол.
Когда он допил, то тяжело ударил Квентина по лицу.
— Это чтобы вы усомнились в себе.
Квентин уставился на него. Он поднял руку к щеке, думая:
«Этот человек долбанный псих. За пределами этих стен он способен сделать с нами что угодно».
Маяковский вновь вернул книгу на первую страницу. Он перевернул клочок бумажки с заклинанием на другую сторону и постучал по нему. На задней стороне было написано другое заклинание: Колдовское Вытаскивание Гвоздей Буджолда.
— Начните снова, пожалуйста. Вот так облом.
Когда Маяковский ушѐл, Квентин встал и потянулся. Обе коленки хрустнули. Вместо того, чтобы начинать сначала, он подошѐл к крошечному окну и посмотрел на лунные белоснежные равнины. Абсолютная монохромность пейзажа начала вызывать у него цветовые галлюцинации. Солнце совсем не двигалось.
Так и прошѐл первый месяц Квентина в Южном Брейкбиллс. Менялись заклинания и Обстоятельства, но комната была та же самая, и дни всегда, всегда, всегда были те же – пустые, беспощадные, бесконечные, повторяющиеся пустоши. Грозные предостережения Маяковского были полностью оправданы и, возможно, слегка преуменьшены. Даже во время худших моментов в Брейкбиллс Квентин всегда имел мелочное подозрение, что, будучи там, он убегает от чего-то, что жертвы, которые требуют его учителя, как бы ни были велики, были слишком дѐшевы по сравнению с вознаграждением, которое он ждал, когда станет волшебником. В Южном Брейкбиллс он впервые почувствовал, что соотношение цены и качества начинает равняться.
И он понял, почему его послали сюда. То, что просил у него Маяковский, было невозможно. Человеческий мозг не был способен поглощать такие объѐмы информации. Если бы Фогг попытался применить такой режим дома, в Брейкбиллс, то случился бы бунт.
Трудно было оценить, как справляются остальные. Они встречались во время приема пищи и сталкивались в коридоре, но из-за запрета на разговоры они не общались, а просто глазели друг
на друга или пожимали плечами, не более. Их взгляды встречались над столом для завтрака и расходились. Глаза Элиота были пусты, и Квентин предположил, что его собственные выглядят так же. Даже всегда оживлѐнное лицо Джэнет было замѐрзшим и ледяным. Не было послано ни одной записки. Колдовство, удерживающее их от переговоров, было глобально: даже их ручки не смогли бы писать.
Во всяком случае, Квентин совсем потерял интерес к коммуникации. Он должен был желать человеческого контакта, но вместо этого он чувствовал, что отделяется от других, погружаясь внутрь себя. Он как заключѐнный перемещался из спальни в столовую, в одинокий класс, вниз по каменным коридорам под утомительным немигающим взглядом белого солнца. Однажды он добрѐл до крыши Западной Башни и обнаружил там одного из остальных, долговязого экстраверта по имени Дейл, показывающего мим-шоу вялой аудитории, но действительно не нужно было прикладывать много усилий, чтобы понять, что происходило. Его чувство юмора умерло на этих просторах.
Профессор Маяковский, казалось, этого и ожидал, будто знал, что так и произойдет. После первых трѐх недель он объявил, что снял заклинание, удерживающее их от разговоров. Новости были встречены в тишине. Никто и не заметил.
