С тех пор как Даша прилетела в Америку, это был первый приступ никуда не ушедшей астмы. Она просто затаилась.
Как затаились эти безумцы, практически почти не наказанные правосудием толерантной и демократической страны.
Побежали годы. Наконец Джон принес Гуле коробочку с колечком и сделал ей официальное предложение.
Дашка перевелась в Колумбийский университет и там же пошла в аспирантуру, выбрала профессию адвоката.
Рано утром позвонил Виктор. Он вернулся на родину и там преуспел. Звонил он сообщить Гуле, что умер ее отец и мать ждет их с Дашкой на похороны.
Гуля немедленно позвонила в российское консульство: у нее с документами было все в порядке, она могла лететь немедленно, а вот с Дашкиным паспортом были проблемы. Новый паспорт она получить не могла, потому что у нее вообще никогда не было паспорта – она прилетела по маминому и на паспортном фото было две головы: мать и трехлетняя дочь. Сколько Гуля ни билась, вопрос оказался неразрешимым: по рождению Даша была гражданкой СССР, но чтобы получить российский паспорт, ей надо было восстановить паспорт СССР, а как его восстановить, если она не теряла, а просто получить визу она не могла, потому что не была гражданкой России.
Дашка нарвала с клумбы цветы и сказала:
– Положи дедушке от меня.
Айгуль попрощалась с отцом и положила цветы, которые привезла в мокрой газете «Вашингтон пост», на могилу.
Виктор тоже присутствовал. И был расстроен, оттого что Даша не смогла прилететь.
– Ну что за глупости, ей-богу, надо было мне сказать – у меня тут все схвачено, даже американцы.
Не успела Айгуль добраться обратно и поцеловать девчонок, как опять позвонил Виктор. Он ей уже надоел, и она закричала:
– Не надо нам ничего, мы сами справимся.
Но он сказал:
– Я не по этому вопросу. Твоя мама умерла.
И снова Джон везет ее в аэропорт имени Даллеса, и снова обещает ей справиться с малышами, и снова турбулентность, и снова пограничники и пересадка на сибирский рейс.
Маленькая-маленькая мать лежит и ждет ее.
Айгуль наклонилась к ее уху и тихо произнесла: «Тыныч йокы» – Спокойной ночи!
Так говорила ей мама каждый вечер перед сном, а потом внучкам, и гладила своих татарчат по русым заморским головкам.
– Таныч йокы, кадерлелэр!
Спокойной ночи, мои дорогие!
Он вышел, как привык в последнее время, гулять по ночам, когда никого на улицах, тихо, хорошо и нестрашно.
Но уже издали увидел огромный медицинского вида фургон. Карантин был уже объявлен, старикам запретили выходить из дому, и он понял, что встречи не избежать.
Две увесистые фигуры охранного вида двинулись в его сторону. Бедный старый эмигрант вдруг забыл все немецкие слова. Это с ним стало часто случаться. Когда двадцать лет назад он приехал в этот маленький курортный городок, он сразу понял, что учить новый иностранный язык не в состоянии. Но у него был хороший английский. Он даже лекции читал про советский кинематограф по-английскии – и немцы его понимали и были довольны.
Но после восьмидесяти начались провалы и в английском. А сейчас уже и в русском.
В Германии живут долго, стариков умеют лечить. Но вот вирус этот, сволочь, всех сбил с толку.
Дети уже взрослые, и все трое живут в трех разных странах. Объединиться хотели в начале апреля в его день рождения. Большой десант – с детьми, внуками, мужьями-женами. Пятнадцать человек уже купили билеты в своих разных странах.
А у него была забота – забронировать номера в маленьком отеле вблизи от дома, чтобы можно было просто гулять туда-сюда.
И собственно, он только ждал подходящего гостя с немецким языком, чтобы сделать резервацию.
И тут этот вирус, и, кажется, очень все серьезно. Страны закрыты. Самолеты не летают. А люди продолжают заражаться, даже сидя дома. Что это? Кара Божия? Расплодились иждивенцы – старичье несчастное.
Подошли. Что-то сказали – очевидно, кто ты такой?
– Ich bin, – бойко начал он и замер, ни в зуб ногой.
Кстати, всегда хотел узнать этимологию этой поговорки.
Оба внушительно лопотали – убедительно и душевно. Он кивал, как бы соглашаясь. Попросили что-то показать. Он ткнул пальцем в сторону дома, в котором на первом этаже была его квартира, которую ему оплачивало правительство, как еврейскому эмигранту. Он был спокоен и улыбался. Во-первых, это любят полицейские всех стран, а во-вторых, ему больше ничего не оставалось.
Пронесло. Пошел домой. Действительно, что ему еще надо – лужайка прямо у двери на задний двор. Вынеси стул и сиди.
Душа болит. Как жить без движения? Пока идешь, хорошо думается и мысли такие чистые и четкие.
Вдруг вспомнил про фотографию. Это какая-то загадка. Он не может вспомнить, кто на ней, и его это ужасно раздражает.
Пошел в дом и стал искать это фото. Оно такое старенькое.
Как раздражают эти постоянные поиски. На самых обычных местах – на письменном столе, в кухонном шкафу, в холодильнике – нет. Конечно, он понимает, что глупо смотреть в холодильнике, но за последнее время он именно там нашел очень нужные вещи: тонометр и телефон, оба предмета совершенно не нуждались в холоде.
Нашел на книжной полке, лежала сверху на русско-немецком словаре.
