Поделился с этим дураком-киноведом, а тот настрочил рассказ. Стрелять этаких писак.
Но сам виноват. Никто за язык не тянул.
Главное, он совершенно не помнит – это правда или фантазия.
И спросить не у кого. Все ушли. Может, оно и к лучшему: обижаться некому.
А то напишешь какой-нибудь мемуар, и тотчас же обиды со всех сторон: это было не так, это было не тогда, да кто вам это сказал, а отчего вы с нами не посоветовались?
Однажды спросил одного, чуть себя постарше, писателя: «А что, обижаются герои ваших “мемуарчиков”?»
– Еще как! – воскликнул писатель, – не здороваются, мимо проходят. Ну да бог с ними.
– А выход, выход хоть какой есть?
– Помирают.
«Нет, я так не хочу, – подумал он. – Пусть живут. Просто не надо никому давать это читать».
Но кто был там? За стеклом? Она? Он же ясно видел чемодан и рядом женскую фигуру сквозь матовое стекло. Куда она могла с ним пойти?
Надо ее спросить.
Скайп – это он умеет. Стал тыкать палецем в скайп с ее именем.
Ура! Связь пошла. Забибикало, зачирикало. Ответила. Пока плохо видно, но это точно она и ему приветливо что-то беззвучно говорит.
Появился звук.
– Прости, я не мог сразу открыть, я ключ потерял, а нашел поздно, ты уже ушла.
– Куда я ушла? – спросил знакомый, мило квакающий голос. – Я никуда не уходила.
– Постой, а записка? Там от тебя была записка, и у тебя был чемодан. На колесиках.
– У меня нет чемодана на колесиках. Я всегда с рюкзаком.
– Постой-постой, но я же четко видел: ты была в этом, ну что в дождь надевают… и в руках этот… который незримо хранить…
– А который у тебя час, – перебила его подруга, – почему ты не спишь?
Он уже давно не спал по ночам, днем сваливался. Он даже этим гордился – свободный человек, никакого режима. Хочет – спит, не хочет – не спит. Чаще не хочет.
– Я тебя разбудил? – догадался он и опечалился, он не хотел для нее никаких бед. – Спи, моя дорогая. Спокойной ночи!
Экран потух. Разговаривая сам с собой, одинокий еврейский эмигрант в Германии пошел спать.
Где-то по земному шару гулял страшный вирус. Умирали, задыхаясь, люди. А в нем еще кипели живые мысли, спутанные воспоминания, и очень хотелось вернуться в детство, просто впасть в детство навсегда.
И придумать себе совсем другую жизнь.
А какую – он пока еще не придумал.
Сначала мне показалось, что у меня немеют фаланги пальцев. Я их стал разминать. Окунать в горячую воду. Тереть щеткой. Потом вроде бы стало легче. Я повеселел и продолжил строить планы и писать сценарий.
Сегодня утром я причесывал волосы и вдруг ощутил, что правая сторона головы тоже онемела.
Я понял, что стал по частям терять чувствительность.
Первым делом послал нервное письмо маме. Не рассчитал. Она впала в панику и немедленно сообщила всем.
Моя подруга Сандра, в отличие от мамы, стала хохотать, чем особенно подорвала мое состояние души. Как можно так легкомысленно воспринимать болезнь.
Мой любимый режиссер Вуди Аллен всегда очень вдумчиво относился к этим проблемам. Он понимал, что это не шуточки – снять зубной камень или ощутить шпору на пятке.
С подругой я поссорился. Я просто обиделся на нее. С мамой было сложнее – пришлось окольным путем через сестру объяснять, что не так все опасно, хотя и серьезно.
Мой герой в сценарии, конечно же ипохондрик, тоже стал терять чувствительность. Когда он перестал ощущать сам себя, ему пришлось сделать полное МРТ, включая волосы на голове. Все опасно фонило.
А в это время по миру шла эпидемия коронавируса – и, конечно, мой герой Ипполит заподозрил у себя все признаки этого заболевания.
Первое свидание с новой любовницей он провел с маской на лице и призывал ее к тому же. Она послала его подальше и уехала на такси за его счет.
Этот образ особенно нравится моей подруге Сандре, она считает себя прототипом. Иногда она предлагает какие-то милые детали – типа класть обмылок под простыню от судорог. Между прочим, я попробовал, но мне не помогло. У меня еще никогда не было судорог. Кстати, откуда они у Сандры? Может, это признак опасной болезни, которую она от меня скрывает?
Я дописывал третью сцену, тыча онемевшим пальцем в клавиатуру, как в ватсапе появилось сообщение от мамы, что она вылетает ко мне с корзиной лекарств.
Приложил все силы отговорить ее от этого безумного поступка. В конце концов просто написал, что проверял на ее психике пограничные состояния. Кажется, уговорил. Потом вспомнил, что у нее нет ни паспорта, ни визы.
Мой Ипполит немного оправился, но к концу недели я понял, что вернулась прежняя хромота, которую я заработал, играя в пляжный волейбол. И конечно, подарил ее Ипполиту.
Хромающий Ипполит в маске стал мне близок. Я еще не знал, куда его поведет хромота, но с маской он разобрался быстро: она ему надоела и он выбросил ее в море, которое кишело самыми страшными заболеваниями, включая бубонную чуму, которая за последние сто лет приспособилась к антибиотикам и стала на них чихать.
