Проснулся, еще не было шести вечера. Вспомнил: этот снимок дал ему дядя, младший брат отца, причем здорово младше, на двадцать лет. Имя забыл. Не страшно. Его давно уже нет.
А вот что сказал, он помнил: «Храни эту карточку, это твоя…» Дальше – хоть убей.
Вспомнил, как в школе учили «Песню о вещем Олеге». Кажется, об этом Бродский тоже вспоминал. Это называлось «Песня о чемодане». Юрия Кокушкина. Там была фраза в начале, ну где-то не с самых первых строк: «Незримо хранить не могу чемодан».
А собственно, что это значило? Память проклятая. Ничего, выскочит.
«Я могу, – подумал он, – я умею хранить свой чемодан, но иногда хочется его открыть. Показать всем, поделиться, надо написать об этом – вот что».
Эта мысль увлекла. Стал обдумывать начало. Сел к клавиатуре. Как хорошо, что у него русская клавиатура.
Начну вот так: «Мы жили очень хорошо. В большом красивом доме. В большой квартире. Напротив знаменитого музея…» Нет, он не музей называется, а по-другому…
Кому это интересно? Люди не любят читать про хорошее.
Начать сначала: «Мы жили сложно. Папа умер, маму посадили на двадцать пять лет как шпионку чего-то…»
Кому это интересно – такое было у всех.
Захотелось есть.
Он быстро приготовил ужин. Подумал, что еды у него в лучшем случае на неделю. А дальше? Старикам нельзя выходить, сразу штраф. Немцы, они, конечно, строгая нация, раз нельзя – значит, нельзя, раз евреи враги – значит, враги. Бабушку в Бабьем Яре убили. Папину маму.
Пока мыл посуду, вспомнил строчку: «Незримый хранитель
А при чем здесь Могучий – это же режиссер.
Так, спокойно, идем дальше: он помнит эту фрау на фотографии. Он был ребенком. Отец умер и лежал в гробу. А возле сидела неземной красоты женщина в голубом платье.
Мама хлопотала, ей помогали родственники: готовили тризну – откуда это слово выскочило?
А-а, из «Песни о вещем Олеге».
Какой был контраст с черным горем матери – это ярко-голубое платье.
Очень путаются времена – до войны, после войны, после какой войны. Отец прошел их три – не много ли для одного еврейского поэта?
Но почему Mutti на снимке в длинном платье? Нет, у гроба сидела другая женщина. Молодая.
Он был очень похож на мать, а брат на отца. Был еще старший брат, погиб под Москвой. В боях с немецко-фашистскими захватчиками. Он его помнит. Он не был похож на родителей – очень высокий. У них таких в роду не было.
Откуда в его голове возникла сама мысль про мать-немку? Много читал и вычитал в какой-то интересной книге. Да, собственно, после какой войны отец мог ее привезти? Ему до войны уже было пять лет. Может, Фейхтвангер? Эрих Мария Ремарк?
Он очень много читал – отцовская библиотека была огромная. Потом еще, и еще, и еще добавлялись книги. Как больно было раздавать все перед эмиграцией.
Отец успел умереть в своей постели в 1949 году. Когда пришли с ордером на арест по делу космополитов, взяли мать. Растила и воспитывала мальчиков тетя, мамина сестра – спасла от детского дома.
В стеклянную дверь, выходящую на задний дворик, постучали. Угадывалась женская фигура с чемоданом на колесах. Она?! Неужели? Как ей удалось? Сквозь карантин?
Быстро натянул на себя джинсы и рубашку – дома обычно сидел голый, особенно возле компьютера, от него было жарко, он был горячий, может, потому, что он его не отключал уже много лет. Боялся, не сможет обратно включить.
Бросился к задней двери. Фигура исчезла вместе с чемоданом. Очевидно, пошла вокруг к подъезду. Он засуетился, разыскивая ключи. После ночной прогулки он их куда-то задевал.
Когда выбежал на дворик и побежал вокруг – никого. Вошел в маленький подъезд, увидел, что из почтового ящика свисает почта. Пошел обратно искать связку.
Нашел в непривычном месте – в ботинке. Но сообразил, что, наверное, связка упала с вешалки, может, даже из кармана куртки.
Открыл входную дверь. Там на коврике белела записка. Однажды она не застала его дома и оставила записку «До встречи на скайпе», а сама улетела в Берлин. Она так легко летала – а ему врачи запретили, сосуды не выдержат.
Нет, какое-то очередное предписание. По-немецки – Ordnung – порядок.
Вдруг подумалось: «А бабушка с чемоданом шла в Бабий Яр? Или без?»
В почте были счета, в которых он все равно не разбирался, и реклама никому не нужных товаров. Сейчас нужна была только еда, а ее и рекламировать не имело смысла.
Он ругал себя, что достал тогда из заветного ящика эту фотографию и сдуру всем показывал, но ведь человек не может все носить в себе, даже фантазии.
