Дальнейших слов я не разобрал — собеседники удалились уже слишком далеко. Повернувшись к Насте, я уселся рядом с ней, с наслаждением вытянул ноги и выдохнул:
— Ну и хорошо, что сами свалили. Чего хотели-то?
— Звали отпраздновать экзамены, — фыркнула сестра. — Очень настойчиво. То, что завтра химию сдавать, и лично мне это куда важнее сегодняшней истории, для них аргументом, почему-то, не являлось.
— А ты что, с ними общаешься? — удивлённо приподнял я бровь. Мы с Настей учились в разных школах, так что круг общих знакомых у нас был весьма узок.
— Игоря немного знаю, он двоюродный брат моей подруги, — пожала плечами та. — Таааак… а это что?
Я скосил глаза на гимнастёрку, сползшую с расслабленной руки и обнажившую намотанный на кулак ремень, и смущённо кашлянул. Быстро размотал, вернул его на положенное место и буркнул:
— Ну а что? Мало ли. У тебя лицо напряжённое было. Вдруг хулиганы?
— Мне иногда кажется, что ты дрался в школе куда чаще, чем рассказывал, — с явным неодобрением покачала головой сестра.
Я демонстративно промолчал. В общем-то, и правда, о большей части эпизодов я не распространялся — всё равно все причастные по негласной мальчишеской договорённости молчали, как партизаны. Но примерно четверть драк скрыть от семьи не удавалось — либо из-за того, что спалились перед учителями, либо из-за того, что мана для сведения синяков и ушибов была потрачена на иные цели и ещё не успела восстановиться. Да и в последних случаях я обычно просто констатировал сам факт драки, не распространяясь об её причинах, участниках и последствиях. Потому что… ну а зачем? Я же сам себя уважать перестану, если за меня придёт Семён или отец заступаться… хотя последний навряд ли так поступил бы. А вот Семён мог. Он к младшим большую часть времени относился крайне пофигистично, но при малейшей угрозе семье у него просто срывало крышу. Спасибо, видел я, как он одного чересчур настойчивого ухажёра Настиного в отбивную превратил.
Берсерк, мухоморов обожравшийся — и тот более адекватен, как по мне.
Следующие экзамены пролетели незаметно. И пусть полновесную десятку я смог выбить лишь на любимой биологии, но и на остальных в грязь лицом не ударил. А следующие две недели до начала июля я не находил себе места, скитаясь в одиночестве по летнему Петрограду. Работы по дому было немного, учебники опротивели, особых друзей в школе и вне её у меня так и не появилось, так что после завтрака и выматывающей физической тренировки я принимал душ и уходил из дома до самого вечера. Семён и отец пропадали на работе, младшие наслаждались каникулами и общением с друзьями, а Настя, так же, как и я, нервничала перед поступлением и снимала стресс утренним бегом и тем, что полировала дом до стерильной чистоты. Собственно, поэтому работы по дому толком и не было — даже когда я предлагал помочь, сестра лишь мотала головой, выгоняя из дома, чтобы не мешал.
На выпускной я не пошёл — сомнительное мероприятие, да и откровенно не хотелось смотреть на опротивевшие рожи одноклассников. Забежал на следующий день после празднования, забрал аттестат, поблагодарил и немного пообщался с учителями — по крайней мере, с теми, кто действительно являлись таковыми, а не просто исполняли номер или тешили какие-то внутренние комплексы при помощи учеников. Последних было немного, но они были. А первые… хоть какие-то светлые кусочки памяти от школы остались.
Ну да ладно. Этот этап закончен. Если чему меня и научила жизнь — так это не зацикливаться на прошлом. Помнить о нём следует крепко, но сожалеть, вспоминать и думать «ах, если бы я вот здесь поступил иначе» — не надо. Извлеки урок, запомни людей, которые помогли или, наоборот, ополчились на тебя — и ступай дальше.
Экзамены в ПАМИР, если их так можно было назвать, начинались первого июля и длились в течение двух недель. Здесь, в отличие от большинства других университетов, не было ограничения на количество мест — брали всех, кто подходил под хотя бы минимальные критерии. Но, несмотря на это, большая часть желающих ломилась сдать их как можно раньше, в первый же день — это мне поведал отец на основе собственного опыта, и не верить ему причин не имелось. Ещё один небольшой всплеск был, наоборот, в день последний — среди абитуриентов упорно ходил не имеющий никаких доказательств, но крайне стойкий предрассудок, что в последний день приёмная комиссия более благосклонна и лояльна. Поэтому те, кто в критерии ПАМИРа втискивался с большим скрипом, старались прийти именно в последний день.
Имея на руках эти вводные, в университет я поехал на третий день. Можно было и ещё денёк-другой выждать, но уже никакого терпения не хватало. Чрезмерную толкучку и очереди первого дня избежал — и ладно.
