Они стараются. Ишим занимается домом усердно; Влад совсем не знает, как она в школе училась, но теперь подозревает, что — с инквизиторским прилежанием, просиживая ночи за домашкой. Вот она и цепко хватается, тащит, как одержимая сорока, все: занавесочки, скатертки, приятную мелочевку в старый советский сервант, чтоб не пугал пустотой за стеклянными дверями. Мебели тут достаточно, не поскупились хозяева, старой и скрипучей — хоть сейчас в антикварную лавку тащи. А вот уюта не было, но со временем они достаточно захламляют дом своими вещами, чтобы начать чувствовать его своим.
Вместе разгребают участок, но плющ на беседке почему-то рука трогать не поднимается, и он растет себе на здоровье, жадно оплетая решетчатые стены. Понизу маленькими цветочками проглядывает вьюнок. Они спасают молодую елочку, которую едва сорная трава не задушила; поодаль Ишим находит кустики, Влад вроде бы уже лопату заносит, а она собой закрывает, кричит про пионы как оглашенная. Кустики зацветают чуть погодя, распускаются мясистыми малиновыми цветами, и он радуется, что кто-то за руку дернул и остановил. Красиво же.
Они изучат каждую пядь. Сзади, где машину ставят, тощий кедр растет, у забора — малины навалом; вишня в углу, что к соседскому забору примыкает, и она ободрана уже наполовину (Влад лениво предлагает пойти и накостылять, но идея как-то тухнет), там же смородина. Ишим хочет сиреневые кусты у калитки, Кара — подрубить пару яблонь и вместо них груши посадить, чтобы уравнять счет между деревьями, Ян вроде бы говорил что-то про навес, который надо к дому приладить, чтоб машина под солнцепеком не стояла…
Влад не предлагает ничего, он наслаждается.
— И все-таки черт знает, почему они дом продали, сказка же, — говорит однажды Ян, один в один повторяя первую мысль Влада, но он пожимает плечами. Подумывает, что — перегорели. Это они-то воодушевились, но на следующее лето чувство будет куда слабее, и так с каждым годом примется затухать постепенно. И потому ему ценно это — первое, дороже золота.
Они прячутся от города и работы, но отдыхать Ян не умеет, его бездействие пугает больше всего, вот он и носится, помогает Ишим грядки устроить, потом с теплицей что-то возится. Лезет на крышу — кровлю править, ловкий и верткий, как кошка, а Влад опасливо косится снизу, подсчитывает, где хватать, если сорвется. Тревожно поскуливает Джек, тычется носом в ладонь.
Как лестницу на второй этаж поправить — так сразу Ян, с водопроводом разбираться тоже он рвется, а если Влад еще хоть раз услышит про дверные петли, которые менять надо, то сам повесится, ей-Денница. Но Кара неожиданно поддерживает эту его блажь и помогает розетки ставить…
— Ты ведь знаешь, что на дачу приезжают отдыхать, а не работать? — ненавязчиво намекает Влад. У него руки исцарапаны, потому что лезть в заросли ежевики с миской — такая себе идея, если честно; Ян ворчит и ищет в шкафчике перекись.
— Там фундамент просел, надо бы поднять… — вдохновенно начинает он, и дальше можно уже не слушать.
Влад отмахивается, протирает руки и валится на качели с книжкой, лениво поворачивает голову — там Кара и Ишим о чем-то спорят. Один Джек лежит в пионах животом кверху. Влад ему подмигивает, вздыхает: сейчас шуганут пса, чтобы цветы не валял.
Яблоки медленно вызревают на деревьях, наливаются, и однажды пронзительно слышится треск веток, не выдерживающих тяжести; приходится подпорки ставить. С этим, понятно, к Яну…
К Яну он больше не пристает: каждый отдыхает как может, а инквизиторство, кажется, счастлив. Большего Владу и не нужно.
А сам Влад тащит их в лес за грибами, немилосердно поднимает в шесть утра, и его кто-то смачно материт (Кара или Ян — поди их разбери). Всю корзину занимают подосиновики и небольшая горстка белых, а к концу вылазки побаливает спина… Потом они чистят грибы полдня, чернота въедается в пальцы, как сажа.
На следующий день Кара будит его ни свет ни заря на рыбалку — это месть у нее такая изощренная, но без смеха наблюдать за тем, как она с управляется с удочкой, купленной в поселочном магазине, невозможно никак. И Влад смеется, перебивая лягушиное кваканье, пока Кара не притапливает его слегка, и они плещутся совсем недалеко от берега, хохоча и отфыркиваясь. Прохладная вода заставляет ежиться, а одежда неприятно к телу липнет. На берегу носится Джек, воет, будто плачется, и успокаивается лишь тогда, когда они в обнимку из озера вылезают, мокрые, но счастливые. В ведре — ни одной рыбешки.
Джек обычно туда-сюда рысит по участку (он пес домашний, редко когда за забор вылезет), прячется в кустах и украдкой обкусывает налившиеся ягоды земляники. Узнав про это, Ишим гонится за ним с тряпкой по пыльной дороге, и смеется, и без сил валится с ним в полевые цветы на обочине — Джек тявкает по-щенячьи, облизывает ей лицо земляничным языком.
Понемногу прознают про дачу и другие, в гости заглядывают. То Аннушка заедет, будет сидеть на качелях, прячась под широкополой шляпой, и читать Бронте, то кто из Роты на шашлыки заглянет, им-то лишь бы поесть… Тихо тут не становится никогда.
