Финдекано работал, и руки его действовали словно сами по себе, и вскоре из камня начали проступать очертания лилии. Закончив, он осмотрел ее и кивнул. Это было именно то, что хранил в себе опал, только что явивший свою истинную суть, а, значит, у него получилось. Теперь требовалось подобрать для него достойную оправу. Серебро. Тут даже сомнений быть не могло. Что еще лучше него подойдет и камню, и самой Армидель?
Убрав со стола инструменты, он достал другие, для работы по металлу, и процесс творения продолжился. Оправа напоминала веточки деревьев. Они оплетали лилию в изящную витую раму, соединяясь по бокам и превращаясь в колье. Закончив, Нолофинвион принялся закреплять камень, а когда поднял глаза, то увидел, что за окном из-за горизонта уже поднималась ладья Ариэн.
Вздохнув глубоко, он провел ладонью по лицу и, еще раз оглядев подарок, удовлетворенно улыбнулся и бережно завернул его в тряпицу — пора было искать Армидель.
Однако сперва все же следовало хоть немного привести себя в порядок и сменить одежду. Поднявшись в покои, он умылся и переоделся в чистую рубашку и новую нарядную котту. Повесив на пояс кинжал, остался наконец доволен своим внешним видом и спустился в столовую. Он чувствовал, что сегодня что-то произойдет. Слова любви. Они сквозили в каждом взгляде, в каждом жесте, которыми обменивались сын Нолофинвэ и дочь Кирдана Корабела. И все же до сих пор они не произносили их вслух. Словно ждали чего-то. Быть может, той самой заветной минуты, которая сделает объяснение неповторимым, запоминающимся? Или просто не пришел еще час для того, чтобы их сказать. Ведь каждому слову отведено свое особое время. Как ноты в музыке, которые должны следовать одна за другой, ни в коем случае не обгоняя, но и не задерживаясь по пути.
Фингон поздоровался с Кирданом и еще раз непроизвольным движением нащупал лежащий в кармане котты подарок.
Вновь отворилась дверь, и вошла Армидель. Глаза нолдо вспыхнули, и в их глубине отразились восхищение и восторг. Он подошел и, прошептав: «Ясного утра», взял деву за руку и поцеловал ее пальцы.
Завтрак прошел в молчании. Нолдо и дочь моря то и дело обменивались взглядами, и Владыка с женой, должно быть, понимая их состояние, не хотели мешать.
Чуть позже, встав из-за стола, Финдекано подал Армидель руку, и они направились в сад.
— Быть может, спустимся к морю? — предложила дева, и он кивнул в ответ.
— Давай.
Влюбленные переплели пальцы и пошли к причалу. Шумел прибой, набегая на каменный пирс и рассыпаясь веселыми солеными брызгами. Кричали чайки, и эти звуки проникали в душу, шепча о чем-то неведомом, но волшебном. Они обещали, и Финдекано, слушая их, с каждой минутой все отчетливей понимал, что больше не сможет молчать.
— Я люблю тебя, — сказал он, когда они шли по длинной песчаной косе, стрелой вдававшейся в залив.
Остановившись, он посмотрел дочери Кирдана в лицо. Та подалась к нему навстречу, глаза ее вспыхнули счастьем и радостью.
— Я люблю тебя, — повторил он, обнимая Армидель. — Ты будешь моей женой?
Ответ он угадал еще до того, как тот прозвучал. Дева протянула руку и, проведя пальцем по его скулам и губам, отвела одну особенно непослушную прядь за ухо.
— Конечно, да, — ответила она и, выдохнув, на одном дыхании повторила: — Да, я выйду за тебя. Я тоже люблю тебя, Финдекано Нолофинвион.
Тогда он достал из кармана сделанное ночью ожерелье и, чуть отведя в сторону локоны Армидель, надел подарок ей на шею. Она осторожно дотронулась до камня, и свет опала отразился в ее глазах. Фингон наклонился и, бережно коснувшись губами уст любимой, поцеловал ее.
Налетевший порыв ветра смешал их волосы, перепутав черное с серебром. Платье Армидель трепетало, словно крылья птицы. Они стояли, прижавшись друг к другу, не в силах разомкнуть объятия, и поднявшийся над морем Анар освещал их фигуры, и те казались портретом, заключенным в огромную золотисто-розовую раму.
Наконец Финдекано смог оторваться от губ любимой и, глотнув воздуха, счастливо улыбнулся. Армидель же положила голову ему на плечо. Они стояли и думали о том, что уготовила им судьба. Однако ни он, ни она не пытались заглянуть в грядущее, убежденные, что сумеют преодолеть любые невзгоды и смогут жить так, как они захотят.
На далеком Севере над Железными горами уже несколько дней курился дым. Орки, которых командиры согнали, ничего толком не объяснив, с тревогой и нетерпением поглядывали на пики, гадая, не ожидает ли их в ближайшее время большая битва.
— Я бы не отказался, — сказал один из молодых и, сплюнув сквозь зубы прямо на потрескавшуюся от жара землю, почесал грудь. — Война — это хорошо. Война — много добычи.
Стоявший рядом и слышавший эти слова десятник подумал немного и, размахнувшись, залепил говорившему подзатыльник. Тот тоненько заскулил.
— Не болтай о том, чего не понимаешь, — со знанием дела, веско заявил он, и все шепотки вдруг как-то разом смолкли.
Орки обернулись и посмотрели на ближайшую вершину. Поговаривали, что должен обратиться с речью Владыка Майрон, однако пока ни он, ни кто-либо другой из вышестоящих командиров не появлялся.
