— Тьелко, — тихо произнес Искусник, — в Химладе все спокойно, а ты… ты на себя перестал быть похож. Уверен, Амбаруссар смогут помочь…
— Мне не нужна ничья помощь! — рявкнул Турко.
— Тогда просто проверь, как идут дела на Амон Эреб. Вдруг им что-то нужно.
— А палантира у них, конечно же, нет. И сказать сами они не могут… — не унимался Келегорм.
— Тьелко, ты невыносим! Едь уже к братьям! Или вы поругались? — решил все же уточнить Куруфин.
— С чего бы это? — удивился Охотник.
— Тогда передавай им привет!
«Заодно поможешь им со щенками, о которых они мне рассказали. А, может, и глянется какой тебе, торон…» — подумал Искусник, взглядом провожая брата.
Эльф медленно шел среди деревьев, низко наклоняя голову и втягивая ее в плечи. Лес, его лес, где не было ни одного незнакомого росточка, становился все мрачнее и неприятнее. Он так и норовил подставить корень под ногу или же хлестнуть веткой по лицу. Однако делал это как-то лениво, неохотно, словно вынужденно подчиняясь неизвестной злой воле.
Только захлопнув за собой дверь кузницы, Эол смог перевести дух.
«Что за напасть? То девы в белых одеждах мерещатся, то деревья восстают против меня… Определенно, не той оказалась песня, чьи отголоски я впервые услышал, когда ступил в эти земли много-много лет назад. Тогда…»
Эол принялся вспоминать, как его закружил водоворот искрящихся, бурлящих и переливающихся эмоций синды, что некогда встретил здесь любовь. Его настолько покорила сила чувств, чей отголосок не развеялся с годами, не растворился среди прочих чувств, что он, не задумываясь, перебрался жить и творить в Нан Элмот.
А потом все изменилось. Словно и не было той волшебной и светлой песни, будто привиделась она кузнецу, оказавшемуся в мрачном давящем лесу, которого избегали квенди.
Теперь же, после отказа служить Властелину севера, началась неявная, но борьба. За право жить здесь, оставаясь собой, ибо все чаще назойливый шепоток проникал в сознание Эола, убеждая, уговаривая, обещая разное. Что удивительно, голос был сладок и принадлежал нис, а не нэру.
«Неужели верны слухи, что передали птицы и звери Дориата?» — задумался Эол.
Смех Мелиан все звучал и звучал в его ушах, словно говоря, что его сопротивление бесполезно.
— Ну вот, melmenya, мы и дождались с тобой.
Финдекано, услышав слова любимой, вздрогнул и, отодвинув незаконченное письмо отцу, вскочил из-за стола, обратив на нее немного растерянный взгляд. Армидель улыбнулась ласково и понимающе. Бережно погладив большой живот, она задумчиво посмотрела в окно. Там, на фоне ясного неба, прогорал закат, и на восточном крае уже начинали зажигаться звезды. В кронах деревьев перекликались птицы, а листья нежно шелестели, будто говорили о чем-то.
— Наш ребенок? Он собирается появиться на свет? — зачем-то счел необходимым уточнить Финдекано, хотя и сам прекрасно знал, что именно это и происходит.
— Верно.
Перо, которое он до сих пор держал в руках, выпало из вмиг ослабевших пальцев и спланировало на пол. Подбежав к жене, он обнял ее за плечи и заглянул в глаза:
— Что мне делать?
— Не волноваться, — Армидель вновь улыбнулась и провела тыльной стороной ладони по щеке мужа. — Это радостное событие, но произойдет оно не прямо сейчас. Нужно время. Позови пока нис, с которой договаривались заранее. Она опытная в таких делах.
— Хорошо, — с готовностью пообещал Нолофинвион.
Он проводил Армидель в спальню и помог ей лечь на кровать, а сам отправился в крыло верных. Найти целительницу не составило труда. Собрав все необходимое, она отправилась к леди, а ее муж решил заглянуть на кухню.
«Вдруг мелиссэ захочет перекусить или попить?»
Впрочем, лембаса не нашлось, однако были яблоки, ароматный свежий хлеб и сок. Взяв всего понемногу, он вернулся в покои и, поставив поднос на тумбочку, сел на кровать и обнял Армидель за плечи. Жена пристроила голову у него на груди.
— Не думал я, когда был юн, что мой ребенок появится вдалеке от Амана, — признался он, задумчиво глядя в окно. — Мир виделся таким надежным и неизменным, и мне казалось, что так будет всегда.
На небо взошла ладья Тилиона, посеребрив кусты и деревья сада. Целительница хлопотала у камина, готовя из трав какой-то отвар. Принюхавшись, Фингон различил нотки крапивы, тысячелистника и пастушьей сумки.
— Спой мне, — попросила жена.
Их пальцы переплелись, и Финдекано вдруг всей душой захотелось, чтобы малыш, готовый появиться на свет, почувствовал, как сильно отец его любит.
— О чем? — спросил он у Армидель.
— Не знаю. Спой, что сам захочешь. Что сердце подскажет.
— Как пожелаешь, родная.
Прикрыв глаза, он прислушался к голосу фэа. В памяти всплыли картины родного дома, и вот из самого сердца полились слова. Аман. Золотое и Серебряное Древа, счастье и юность. Красота. Он пел, и звуки, словно тонкие ручейки, сливались, образуя звенящие реки, и уплывали в даль. Куда-то за горизонт. Армидель слушала, и можно было подумать, что она тоже видит эти удивительные картины, сама находится там. Рука об руку с мельдо.
