Сдавали тему, людей хронически не хватало, вот и прислали из цеха лучшего слесаря на подмогу. Хваткий такой оказался, только очень уж неуправляемый, даже своевольный какой-то. А испытания ответственные, ухо востро держать надо, вот и пришлось его пару раз обуть на ржавые гвозди. Набычился — гордый, но дело наше испытательское быстро освоил. Только на меня иногда этак искоса глазами зыркал. Высоченный черный красавец, лет за пятьдесят, кулачищи как гири и жилистый, иной раз такие сборки без тельфера на рабочий стол поднимал и не крякал даже. А по ту пору в стране стала популярной песня «Фронтовики, наденьте ордена», вот перед 9 Мая и появился он поутру с полным иконостасом. Чего только там не было. Одних орденов четыре штуки, медалей куча, да все награды боевые, а не значки какие-то, которыми ныне, как правило, некоторые «ветераны» увешаны. Сбежалось все инженерье, рты пораскрывали, а шеф наш, Паша, пригласил его на традиционную вечернюю пьянку по случаю праздника Победы, куда вход был только своим. Разговорили его потихоньку и обалдели от рассказанного. Позднее принес он «Боевые листки», «Солдатскую правду» и другие фронтовые газеты, где про его подвиги и геройства все и было написано. И после у меня рука не поднималась на его художества. Усек я, что этот человек ТАКОЕ в жизни совершил, что простить ему можно все, а уж мелочи производственные тем более. Подружились мы с ним в конце концов, и в разговорах один на один раскрылся он передо мною как на духу. Слушал как завороженный и поклялся себе, что все равно когда-либо обнародую ключевые моменты из жизни этого удивительного человека.
Нефедов Владимир Иванович
Уродился я в обыкновенной рабочей семье, батя вкалывал на заводе, мамка домовничала, ну а мы, братовья с сеструхами, жили простой советской жизнью: октябрята, пионеры… пацаны вечерами стенка на стенку, девки на завалинку — рассусоливать да сплетничать. В тридцать пятом переехали на Уралмаш, устроился учиться в ремеслуху, закончил на слесаря и, немножко поработав на заводе, загремел на срочную. Слава богу, что до войны еще два года было, быстрехонько с меня шелуху поотшибали — саперы они и Африке саперы, cловом, мастаки на все руки. А стояли мы совсем на границе, вот и досталось нам по первое число с самого начала.
Батя у нас хороший был, еще с Финской, драпали мы по-грамотному, немца побьем и снова ходу, да вот не повезло вскоре, окружили ночью и тепленькими повязали. Свезли всех в сарай колхозный и дня три жрать и пить не давали, жара стояла жуткая, духотища, вонь, горло сохнет, у народа потихоньку мозги набекрень поехали. Под вечер отворили ворота и погнали строиться в две шеренги. А вечер прохладненький такой, птички чирикают, тихо. Мимо нас толпой немчура в фуражках пошла, офицер
Скоро машины подогнали и по счету, по двадцать пять, по пять в ряд, в кузова на колени загнали — и руки у всех за головы. С краю я оказался, слева у кабины, в меня коленкой белобрысый такой фриц уперся, на губной гармошке все пиликает и подпинывает в задницу, весело ему, видать, на борту-то сидеть. Катим, а по нутру-то я заводной шибко, чую, глотку от злоб
Тут и перехлестнулись с Петькой, справный парень такой, только уж шибко в лесу бестолковый. Поперли вместе, а хламу там — море, и жратва в банках, и оружие всякое, и шмотье. Оделись с ним по-дорожному, по ножу хорошему взяли, котомку с харчами да по пистолету для легкости. На второй день чуть не сунулись под нос двум фрицам, проволоку те тащили какую-то, балакали промеж собой, курили, а винтовки-то за плечьми держали. Долгонько за ними смотрели, люди как люди, а одно — фашисты, только не молодые. А, все они суки! Грохнули их втихую, а катушки ихние в воронку от снаряда сунули, засыпали сверху и снова рвать. Так и таились днями по буеракам, а вечерами да ночью шли на восток, на пушки. Освоился Петро, не хуже меня в темноте стал видеть, уже не блевал опосля очередного фрица. А много мы их по ходу порезали, пока шли. Но покуда в кустах отлеживались, чего только он мне не порассказывал, как в армию попал да как до плену докатился.
