Стоим на исходной в лесопосадке уже с полчаса. Деревья спереди саперы давно подпилили, ждем команды на атаку. Двигатели тихохонько урчат, да вполголоса десант на броне гуторит, а курить-то нельзя, вот и треплются ребята. Наконец, перед самой командой, деревья повалили, а ракеты все нету. И прямо перед нами, метрах в трехстах, из-за каменной сарайки выкатывают фрицы пушку противотанковую, «сучка» называется, на прямую наводку, а мы стоим голехонькие, как на ладошке. Смотрю в триплекс, как расчет ихний там суетится, и матом захлебываюсь. Ведь командирский танк у нас, с хлыстиком антенны, приметный, сволочь. Первый же снаряд жахнул по правому борту, мат, крики, стоны, десантников как корова языком слизнула. Руки на рычагах упрели, дрожат, а второй, следом, по левому борту, аж звон в коробке до глухоты.
С-суки! В вилку ведь взяли, сейчас прямиком в лобешник получим! И я дернул за рычаги с разворотом в сторону — мимо! А через десяток метров — ракета, и все уже пошли вперед. А я-то впереди и пру зигзагом на пушку, а они, вопреки всем киношным вракам, стоят до последнего, никто не отбегает, и с нескольких метров дают последний выстрел точнехонько в трак. Гусеница тут же разматывается, и мы боком влетаем на позицию и начинаем крутиться на месте, вминая в землю железо и людей. Стоп! Встали! Лезу споро через передний люк, а капитан, гнида по жизни, — через командирский, белый весь от злоб
Повязали с ходу да в кутузку. Ордена, медали, погоны и пояс содрали. Сижу на соломе, в башке мысли толкутся всякие, а, все едино, думаю, что конец, однако. Темнеет уже, и вдруг в щелочку что-то толкают и шепотком: «Пиши, покуда светло, на Ворошилова, что, мол, к Герою был представлен, что кровью, мол, искуплю… Только поскорее, а то смена скоро». Накалякал я карандашом химическим бумагу и жду. День прошел — выводят меня, а куда — непонятно, в распыл, наверное. Однако в штаб тащат, а там «тройка» сидит. Чикаться долго не стали и огласили приговор: «Разжаловать в рядовые — и в штрафроту!» И загремел я под фанфары… Даже во сне жутком не мог себе представить, во что я вляпался.
Крепкий я человек по натуре, но как услышу Высоцкого: «В прорыв идут штрафные батальоны…», так удержу нет, слеза накатывает, все перед глазами эти четыре страшных месяца стоят и ребята, что полегли без меры. До сих пор передо мной ротный наш, капитан Ощепков, маленький такой, цепкий, а седой уже и весь в морщинах, справедливый, но жесткий мужик был. Ну а как иначе, ежели в роте сброд всякий был вперемешку с нормальными. Тут и урки, и власовцы, и трусы, и полицаи, да и бедолаги, ни за что залетевшие.
И через минные поля перед общей атакой нас гоняли, и высотку, на хер никому не нужную, брать, и ночью на пулеметы выталкивали, а позади вроде заслон энкавэдэшный, тоже с пулеметами — куда ни кинь, всюду клин. Вот и перли безоглядно вперед с диким матом во всю глотку, рев стоял страшенный, в котором переплетались звериный страх, ужас от скорой смертушки, желание добежать, заколоть, порвать, удавить поскорее, ежели добежишь все-таки. Ужасно немчура нас боялась, знали, гады, что, ежели дорвемся, ни один живьем ноги не унесет, пленных-то мы отродясь не брали. Даже «моречманы», что в атаку ходили, закусив зубами ленточки от бескозырок, с диким ревом «Даешь!», не так их пугали, как мы, безбашенные. Вот потому зачастую и драпали от нас как оглашенные, бросив все нам на разбой.
По первости боялся, жалко, ежели зазря хлопнут, да и осторожничал, ведь после нас в окопах не один али два оставались с перерезанными глотками, — успевали счеты сводить перед последней атакой. А когда уж на два раза личный состав поменялся, как бритвой отрезало, все отсохло, — будь что будет, и лез в самое пекло, а все сходило! Мы с капитаном как заговоренные, ничто не брало, и вдруг… Осколочное черепно-мозговое ранение, несколько суток в беспамятстве, пару месяцев в лазарете, дырка незаросшая до сих пор в волосах, пальцем ущупать можно. Кровью, значит, искупил, вернули все, да и хрен с ним. Снова живой — и снова за рычаги!
