Война на закат повернула, весна… Птахи чирикают, а на сердце вдруг хандра накатила, ну не то чтобы трусость, а так, мысли, под конец загинуть что-то уж не хочется. А наш взвод завсегда каждой дырке затычка. Вот и сейчас в разведку кинули без прикрытия. Выскакиваем на пригорок, позади четыре года непрерывных боев, пепелища, разор, горы убитых, города да деревни в руинах, а тут… Прямо перед нами белые дома с фахверками в кипенье цветущих яблонь, куры хлопочут, поросята розовые резвятся, замерли мы, а капитан наш, высунувшись из командирского люка, в карту смотрит. Глядь, вдруг весь белый стал, глаза стеклянные, и шепчет так, как бы про себя: «Пруссия…» А у самого в сорок первом на Смоленщине стариков его, детей и жену в хате живьем спалили, и перед тем как захлопнуть люк, скомандовал он мертвым голосом, тихо так: «Беглым, огонь». Грех на душу взяли, по половине боекомплекта высадили и ходу. До сих пор перед глазами стоит, а сердце, однако, холодное, отсохло все.
Уже перед глазами горящие улицы пр
Отступающие с боями, потрепанные немецкие части, разглядев катящуюся на них такую махину, в ужасе шарахались по сторонам шоссе, но, уразумев, что они-то нас не интересуют, тут же быстрехонько разворачивались на боевые, а уж что-что, так воевать-то фрицы завсегда умели, и херачили беглым по колонне, по незащищенным бортам, выплескивая с каждым снарядом всю свою ненависть к этим «русиш швайн». А ужас-то ситуации заключался в том, что в приказе жестко было закреплено: «НЕ останавливаться! В бои местного значения НЕ ввязываться, на огонь отвечать только тогда, когда противник мешает выполнению основной задачи, и только ВПЕРЕД, ВПЕРЕД и ВПЕРЕД!!!»
До сих пор в ушах стоит застрявший в шлемофоне матерный вопль горящих, подбитых и БРОШЕННЫХ нами на произвол судьбы ребят, с которыми воевали бок о бок последние страшные месяцы наступления, с которыми повязаны одной братской жизнью на пределе возможностей человеческих, со всеми бедами, радостями и постоянными бытовыми проблемами. Когда твой лучший друг заходится в предсмертном хрипе: «Вовка, б…ь, спаси-и-и!» — а ты от бессилия только в бешенстве в кровь закусываешь губы, глаза застилает красная пелена, в душе закипает и не дает тебе покоя навсегда ТАКАЯ злоба, что судорогой сводит пальцы, а в мыслях только одно: «Вот доберусь до вас, с-суки!» И добрались. Давили гусеницами, размазывали по стенам, рвали на куски прямой наводкой, били, били очередями по мельтешащим впереди, судорожно дергающимся зеленым теням с задранными кверху руками, а все мало, мало, мало… Готов был выскочить из бронированного ящика и рвать, рвать голыми руками. А бились-то они насмерть, знали, что живьем из этого пекла не уйдут, вот и полыхали по новой наши коробки на узких пражских улочках, гибли напоследок войны кореша, но все реже грохали гранаты и стучали зло автоматы, когда штурмовые группы безжалостно добивали остатки фрицев, думаю, что немногим из них повезло, а повезло ли, остаться в живых.
И уж когда, оглохшие от непрерывного боя, полуослепшие от едкого дыма, пооткидывали крышки люков и повылазили на горячую и липкую броню, когда горожане высыпали на поуродованные улицы с цветами и подарками, только глубокая тоска и застрявшее в печенке осознание страшной вины перед ушедшими в никуда друзьями и черная пустота внутри, разъедающая остатки души, накатили на меня. А радость ПОБЕДЫ и новые награды, и скорое возвращение домой, и дикие до безнадежности пьянки — ничто не могло вывести меня из этого сумеречного состояния. И до сих пор, вспоминая последние дни войны, видишь пред глазами обгоревшие и окровавленные лица друзей, и нет тебе прощения, и тонкая игла безысходной тоски так и сидит в твоей душе, как бы ты ни хорохорился в этой новой, тоже не простой жизни. И так, наверное, уже до самой смерти. Так будь же ты ПРОКЛЯТА, эта бойня, и дай бог, чтобы наши дети не повторили страшную участь своих отцов и дедов, да ведь кто от этого застрахован… в этой сучьей жизни.
Все второй день подряд стоят на ушах. Пыль коромыслом, беготня, ребята в судорогах задувают аэрографом планшеты, а все только потому, что наш «Ролик», то бишь Ролен40 Андрианович, директор института, в надежде получения возможных будущих финансовых вливаний уговорил первого секретаря обкома партии осчастливить своим посещением наш новый филиал на Солнечной.
