На следующий день мы вновь были на уже знакомом месте. А этот выруб пятилетней давности был огромен и моя команда — жена, дочь и я — до четырех часов набрала бадью с горкой, два бидона и трехлитровую банку! Когда вернулись на свою базу отдыха под Ревдой, вся общественная кухня с дикой завистью задыхалась от запахов кипящего на газовке в огромном эмалированном тазу земляничного варенья, а младшенькая вместе с сестрой объедались земляникой несколько дней. Наши налеты на заповедное место продолжались еще три года, а потом как рукой сняло и все исчезло. Но, покружив по похожим местам, обнаружил неплохой аналог предыдущему Клондайку, и мы несколько лет подряд наведывались туда. Однако подлесок рос, и постепенно ягода уходила в никуда, оставив потрясающей силы воспоминания о богатстве уральских лесов.
Бегая по лесу в последний заход в конце августа, я случайно среди кочкарника обнаружил на старых пеньках и валежинах охапки только что проклюнувшихся опяток. И через пару деньков мы совершили налет в этот заповедник. А опята уже набрали силу, были плотненькими и компактными, сидели дружными кучками, и собирать их было приятно. Отколовшись от всех, мы со старшенькой забрели в березнячок и обомлели от увиденного. Опята росли на стволах и забирались группками аж на три метра вверх! Соорудив каркас из подручных веток в свой абалаковский рюкзак, мы набили его в течение часа, а вал грибов все рос и рос. Соломоново решение нашлось быстро: «Сымай колготки, дочура!»
Когда мы вывалились к машине, толпа захлебнулась от хохота — на огромном распухшем рюкзачине пристроилась растопыренная фигура с откляченным задом и раскоряченными ногами (о ту пору колготки, может, и уступали нынешним в красоте, но растягивались качественно, и внутрь поместилось немало опят)! Почти до трех утра вся наша семья колупалась с этой кучей первосортных грибов, освобождая от пленки и сортируя по размеру. Но до конца сумела продержаться только моя супруга. Заморозили, зажарили и замариновали, заняв всю тару в доме, и, обеспечив себя на пару лет белковым продуктом, успокоились… К сожалению, на следующий год сия халява обломилась. А жаль!
Вспоминаю чудесное время — покос! Как хорошо после пыльного и захламленного города окунуться в глубинку первозданной уральской природы с ее упоительным воздухом, насыщенным ароматами разнообразных, млеющих под лучами июльского солнышка трав и изумительной красоты цветов, где белоснежные ромашки вперемешку с душицей, островками чабреца и одинокими володушками дополняются веселыми ватажками изумрудных колокольчиков, а по периметру полянок густо рдеют головки клевера. Разноцветные, порхающие над этой красотищей бабочки, неугомонные стрекозы и деловито гудящие толстозадые шмели на фоне неуемного стрекотания кузнечиков и непрерывного щебетания многочисленных пичуг дополняют эту божественную картину.
А трава в этом году вымахала высокой и сочной, покрывая зеленым одеялом всю покосную поляну, которая под дуновением легкого ветерка ходит плавными волнами, как рябь на озерных просторах. Наш балаган, уютно угнездившийся подле ручейка с хрустальной и шибко холодной водицей, был на случай дождя надежно укрыт поверх лапника обрезком старой брезентины, дрова впрок уже на все пять дней заготовлены, чурбачок со вбитой наковаленкой для правки кос налажен, наши косы правлены и наточены до бритвенной остроты и ждут не дождутся лихого замаха. Пожалуй, пора! Кружка ледяного домашнего молока из пятилитрового бидона, вытащенного из ручейка, вместе с толстенной краюхой ржаного хлеба, слопаны, все — с богом!
Ветерок сгоняет надоедливое комарье — понеслось! Как хорошо, с первым взмахом моей личной литовки, еще царской работы, почувствовать, как заискрилась кровь в застоявшихся мышцах, подраспрямились косточки, и, широко вздохнув полной грудью, положить первую ровную стежку, параллельно дяди Петиному первому ряду. А через пару часов накатывает ломота в костях, липкий пот заливает глаза, да литовки пора отбить и подточить. Минут семь отдыха, кружка чистой водицы, пара черных сухариков — и вновь пахота.
Вкалываем без обеда, а вечерком, вдыхая аромат уже чуть подсыхающей травы, сидючи подле ровно горящего костерка, как приятно впиться зубами в куриную ножку, запивая духнявым горячим чайком, настоянным на травах, схрумкав под это дело горсть ржаных сухарей, а затем, откинувшись на спину, слушать забавные рассказы дяди Пети за его путаную жизнь старого пьяницы и рукодельника и утомленно пялиться на крупнющие звезды, рассыпанные по ночному небушку… Глаза непроизвольно начинают слипаться, сладкая истома, охватившая все тело, тянет рухнуть под заштопанное старенькое шерстяное одеяло и провалиться в сон без сновидений, ведь завтра поутру надо опять окунуться в стахановский ритм настоящей крестьянской работы.
