Треснув с устатку грамм по сто пятьдесят и поклевав чуток из приготовленного Левой, народ не раздеваясь завалился на нары. Смешно и противно было смотреть назавтра, как барин побитой собачонкой на короткой шлейке неотступно семенил за собирающимся в дорогу Кэпом. Сидя в очередной раз за одним столом в этой компании и лицезрея их милые рожи, подумал я, как жаль, что нельзя загнать на пару недель в тайгу всю нашу зажравшуюся сволочь, дабы выползло наружу и было видно всем их истинное мурло, тщательно скрываемое под маской всезнайства и брезгливого барства. Как жаль…
«Во метет! — пробормотал невнятно Стас, откусывая кусок дратвы от чиненых-перечиненых стареньких бродней. — Ежели так пойдет, то сидеть нам с тобой дня два как минимум». А ситуация эта меня никак не устраивала, так как конец отпуска уже приближался, а душа еще не насытилась теми положительными эмоциями, коих хватает на полгода при одном только воспоминании о захватывающей охоте на пушного зверя в заповедных Стасовых охотничьих угодьях.
А набегались здесь уже прилично, белки было много, соболюшка попадался частенько, а один старый кот увел нас с собаками аж за двадцать пять километров от избушки, и пришлось коротать ночь на трескучем морозе, рядом с огромной елкой, на которую и загнали его наши собаки. Вечером взять его по темноте не удалось, а поутру выяснилось, что, обманув собак, сумел он перемахнуть огромное расстояние до соседней сосны и уйти верхами черт знает куда. Пришлось несолоно хлебавши кандыбать обратно к избе по извилистой ленте заснеженной реки. Собаки крутились где-то поблизости, идти было тяжеловато, и, проходя мимо очередного притока, Стас промолвил: «Да бог с ним, с этим капканом, что стоит на притоке, опосля проверю его уже лыжами», и только прошли мимо, как где-то позади раздался жалобный, на одной тонкой ноте, собачий визг. «Вот сволочь! — в сердцах охнул Стас, — ведь капкан-то с подтягом, вот и попался наконец-то этот сучий потрох, давай, поворачивай, Тимоха, пойдем вызволять этого засранца!»
Повертев по сторонам своей башкой, я обнаружил отсутствие самого шустрого и блудливого кобелька Митьки, отличавшегося мгновенной реакцией и изобретательностью при проведении очередных гнусных акций. Пришлось брести по глубокому снегу метров триста до бедного прохвоста. А капкан-то стоял по-хитрому, при прикосновении к наживке срабатывало незатейливое устройство и вздергивало попавшегося соболя высоко вверх под прикрытие густых пихтовых ветвей, скрывающих жертву от поползновений охочих до халявы ворон и сорок.
Комичная картина предстала перед нами — Митяня, обычно удачно выдергивающий запашистый кусочек мяса, на сей раз окарался, и мелкий капканчик первого номера успел уцепить его за нижнюю губу, а согнутый, как тетива у лука, гибкий ствол вздернул бедолагу вверх, поставив на задние лапы. Увидев подходящего хозяина, мелкий паскудник перестал выть и, кося глазом, задергал в воздухе передними лапами, отлично понимая, что очередное гадство заканчивается для него весьма печально. Стас не спеша выбирал подходящий для экзекуции инструмент: «Нет! Этим дрыном я тебе хребтину перебью, а этот шибко тонок. Во! В самый раз!» И с этими словами, отстегнув капкан и взяв паршивца за шкварник, с энтузиазмом отхлестал его по горбине. Отпущенный на волю, Митька наддал ходу, и вскоре вдалеке быстро растворилась его темная фигурка. «Да, — вздохнул Стас, — нам еще пехать да пыхать, а этот… уже наверняка в своей любимой норе зализывает боевые раны».
Когда в сумерках добрели до избы, из дыры в снегу высунулась радостная Митькина рожа и с восторгом оповестила окружающую среду о нашем возвращении. Ну а к вечеру началась пурга, вот и сидим взаперти, предаваясь воспоминаниям. А вспомнить есть что, ведь не далее как четвертого дня мои длинные ходули во сне столкнули подсыхающее сиденье от «Бурана» на раскаленную печку. Благо что умудрились вовремя проснуться и, высадив лбами двери, вылетели на четвереньках на трескучий мороз в одном исподнем, матерясь и выплевывая из легких сладковатую, коричневую фенольную копоть. Несмотря на неоднократные проветривания, до сих пор в избе висит это приторное амбре, которое не может перебить чудный запах свежих оладушек, а сиденье украсилось очаровательной дырищей прямиком под задницей потенциального наездника. Потягивая из огромной кружки горячий чаек на чаге и уминая оладьи, Стас поведал пару неизвестных мне историй.
Привезенные нами из Шали бобры быстренько расселились по Черной и ушли вверх по притокам. Так как первые годы их никто не беспокоил, они плодились и размножались, строили плотины, заготавливали осинник и постепенно перестали обращать на нас с Валерой внимание. Занятно было наблюдать за ними в их реальной жизни, удивляясь работоспособности и искусству созидания.
