Тогда-то я и услыхал впервые байку о том, что, оказывается, не врал дедушка Бажов в своих сказах о Великом Полозе, а правда, что тут до сих пор, где-то промеж Шемахой, Шунутом и Полдневой, живет огромный золотой змей. Вот только не каждому дается его узреть, однако молва людская нет-нет да и донесет весть о том, что кто-то, где-то опять же на него натыкался. Мысли о Змее, как и рассказы охотоведа, прошедшего весь север Урала, отца моего друга Пашки, племяша знаменитого по тем временам уральского писателя Олега Корякова, с которым зимой приходилось несколько раз сигать с крыши сарайки в огромный сугроб у них в саду, о запрятанной где-то на дальних северах Золотой бабе, тревожили мою душу, заставляя фантазировать и вздрагивать во сне, суча ногами в нереальном мире грез и геройских похождений. Все эти витания в облаках вмиг улетучились одномоментно с нелепым падением фантазера в старую придорожную колдобину, до краев наполненную коричневой навозной жижей. «Во раззява! Опять размечтался на ровном месте, а ведь ты уже давненько шастаешь по утреннему лесу!»
Сторожкая тишина заповедных боров, клочья тумана по распадкам, роса не только на траве, но и на ажурных кружевах паутины, в которую умудрился вляпаться с разбегу только что. До чего же вкусна эта утрешняя перезревающая августовская малина, а вот чуток попозже, когда солнышко попригревает землю, в нос шибанет терпким запахом свежесметанного сена, аккуратно упакованного в небольшие стожки, там и сям разбросанные по колким покосам, да порадуют глаз огромные гроздья неестественно яркой рябины — благодать! День-то будет скорее всего не охотницкий, слишком уж яркое солнышко да на ослепительно-синем небушке белые-пребелые облака. Ни ветерка, трава уже просохла и отчетливо, предательски шелестит под ногами, время от времени похрустывают под сапогом сухие веточки, а ноги несут меня все дальше и дальше, в верховья речки Далеки, вдоль которой частенько попадаются шустро перепархивающие рябчиные выводки. Самодельный манок, прилипший к пересохшим от азарта губам, выводит незатейливую трель: «Фью-ю-ю, фью-ю-ю, фить-ти-ти-тю!» А вот и ответный посвист, перехлопывание крыльев перелетающих с дерева на дерево молодых, а оттого глупых рябчат, звонкий хлопок выстрела с клубом горько пахнувшего дыма, перезарядка — и еще разок, тепло только что затолканной за пазуху первой добычи, ну, пора и отдохнуть. Лежу, привалившись спиной к упругой молодой березке, лениво пережевывая горбуху деревенского хлеба, любовно завернутую в чистую тряпицу, подталкивая сухой соломинкой божью коровку, карабкающуюся по моей коленке, вдыхаю медвяной аромат молодого сена и еще чего-то, чему и названья-то не придумаешь, — беззаботное чистое детство, где и горе-то не горе, а так, где обиды мгновенно сменяются искренней радостью, пахнет парным молочком и свеженькими шанежками с картошкой.
Куда только все это вскорости запропастилось… Зашелестев крыльями календаря, полетели неотвратимо годы, сотни и тысячи километров тайги и горных дорог полегли под мои сапоги, старенькая одностволка сменилась мощным довоенным «Зауэром», детские мечты и фантазии подернулись дымкой лет, а кое-где и подзасыпались пеплом, однако нет-нет да и всплывет в памяти то светлое, но, увы, неповторимое время. Время, которое неожиданно напомнило о себе в семьдесят пятом году, ошеломившем меня рассказом моей мамы, донельзя рациональной и приземленной, прошедшей суровую школу опера уголовного розыска, до старости лет сохранившей верность коммунистическим идеалам и уж никак не склонной приукрашивать и тем более привирать о произошедшем с ней. А случилось так…
Отдыхая на, как принято сейчас говорить, исторической родине, порешила она спозаранку сбегать на Угольную гору по землянику. Выросшая в деревне, лишенная всяческих предрассудков и очень решительная женщина, присев за очередной ягодкой, внезапно оцепенела от ужаса. Впереди, метрах в пяти, промеж двух кочек медленно текло, чуть заметно изгибаясь и издавая негромкое пришлепывание, желтое, с темными пятнами, и огромное, с телеграфный столб толщиной, чешуистое змеиное тело. Текло оно, как показалось ей, бесконечно, постепенно утончаясь, и, в конце концов, слегка вильнув заостренным кончиком, окончательно растворилось в траве. Стряхнув с себя это наваждение, уронив корзинку с рассыпавшейся ягодой, дунула она на подкашивающихся от неодолимого страха ногах вниз, через кочкарник и коряжины, в сторону дома. Деревенским мама так ничего и не рассказала, боялась, что засмеют, а вот мне сразу же по приезде в город позвонила и попросила срочно подъехать, дабы поделиться информацией об увиденном. Сидя за бутылочкой сухого винца, мы еще раз воспроизвели подробно все произошедшее с ней и не нашли ответа. Не раз глядевшая смерти в глаза, награжденная медалью «За отвагу», мама даже по прошествии довольно-таки длительного времени с дрожью в голосе все повторяла и повторяла свой рассказ.
