Что ж за блядство такое! Все ведь было. Плавали, знаем, да что ж так больно-то каждый раз?! Так тупо, пошло, опереточно. За все эти дни, недели уже, выскочил курить на улицу не потому, что ждал его, а потому, что нужно было курить, нужно на улицу, нужно вон, вон оттуда. Курил, боялся разреветься… Как назло: идёт. Заметил его издалека и сразу понял: не хочу. Не хочу видеть его. И не хочу, чтобы он заметил меня, моё состояние, мои дрожащие руки… Конечно, он не следит за мной так, как я за ним, и мне, по сути, все равно, что он может подумать, это никак его не касается, просто не хотел пачкать свою колибри воробьиным дерьмом. Знал, что больше не вернусь сюда, вот только поднимусь последний раз собрать вещи, и все. Эта страница закрыта.
__________
Поздно ночью Павел вернулся в свою однушку на другом конце города. Квартира досталась ему от бабки, и ремонта в ней не было ровно с тех времен, когда внучек еще и в проекте не стоял. Последние жильцы съехали пару месяцев назад, и он просто не успел найти новых желающих на эту берлогу, ставшую за несколько лет сдачи внаём еще более обшарпанной. Теперь это было скорее удачей, в противном случае переться на ночь глядя было бы вообще некуда. Ужас положения заключался в том, что в этот приют убогого чухонца нельзя было пригласить даже самых непритязательных клиенток. А платить за выездное обслуживание готовы далеко не все. Это означало, что придется потерять часть курочек, регулярно несущих золотые яйца. Работать для них мальчиком по вызову по домашним тарифам не хватило бы ни сил, ни времени.
Руки опускались. Пашка сидел на хроменькой табуреточке и не мог решить, чего он хочет больше - плакать или спать. Подумал и сперва рассудил, что спать - более мудрый выбор. Но когда обнаружил, что в чужой, по сути, квартире, грязной, и с матрасом, на котором живописные пятна разного возраста наплывают друг на друга, нет и не может быть чистого постельного белья - все-таки почти расплакался.
Через несколько минут собрался с духом и вышел в направлении круглосуточного мегамаркета, где можно было разжиться всем необходимым на первую ночь.
Пашка шёл по ночным дворам, знакомым с детства, давился очередной сигаретой на голодный желудок и старался ни о чем не думать. Не думать о том, как пытался орать Глеб в ответ на Пашкино красноречивое молчание, когда он, войдя, первое, что увидел - была спина его, теперь уже бывшего, бойфренда, склонившегося над кухонным столом, и две, раскинутые по обе стороны от неё, женские ноги в чулках. Не думать о том, как теперь придётся перекраивать свою рабочую сетку, как отменять уже расписанные на неделю вперед визиты. Всё это было сейчас не так важно. Важно было ощущение очередного финала, накрывшее Пашку с головой. Он не знал, как проснётся завтра, и как начнёт следующий день, не знал, как он станет теперь ждать приближающееся лето, как сможет провести это лето в своей отвратительной конуре. Совсем не знал, как сможет когда-то начать новые отношения, это сейчас казалось совсем уже невероятным. Все, к чему привык Павел за долгое время, все то, что давало ему ощущение уюта, стабильности и собственной нужности, обрушилось в один миг. И уж конечно, он не знал о том, что его экзотический цветок, его безымянный прекрасный прохожий все-таки видел, с какой досадой Пашка бросил недокуренную сигарету, как поджал губы, как, едва заметив его, отвел глаза и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, решительно взбежал на крыльцо парадной. Прохожий едва заметно нахмурился и прежде чем продолжить свое привычное дефиле простоял пару минут, глядя на захлопнувшуюся за Пашкой железную дверь.
Следующие несколько недель в Пашкиных записях не было ни единого лирического отступления. Только сухие рабочие записи, только напоминания о необходимости встретить доставку, рабочих, суммы расплат за ремонт, сканы чеков и договоров. Он основательно взялся за свои сорок семь квадратных метров, справедливо решив, что чем скорее закончится ремонт, тем скорее он снова сможет брать работу на дом. По ходу разгрома в квартире он ютился то в кухне, то в комнате, перекладывая матрас в зависимости от того, где сейчас меняли пол или красили стены. Когда же суета с ремонтом, наконец, закончилась с отставанием от графика почти на месяц, Пашка свободно вздохнул, войдя в посветлевшую, повеселевшую квартиру, матово лоснящуюся стильной обновой. Относительная радость от перерождения жилища была недолгой. Когда вечера и редкие выходные дни перестали быть загружены вознёй с ремонтом, снова вернулось ощущение тотального одиночества и пустоты. Между тем незаметно настал июнь, а лето, всегда такое любимое и долгожданное, не дарило в этот раз и доли того стабильного счастья, что Пашка неизменно испытывал в ожидании ночных вылазок за город, купания в озёрах и простой возможности не мерзнуть вечером на скамейке…
Скамейка.
