Я поёжилась. Когда-то давно мне довелось бывать в королевском дворце. Тогда ещё жив был король Андриан, и был какой-то крупный праздник… Вроде сватовство принца Мариона к королеве Белоснежке… Или… или я что-то путаю? Ведь в итоге повелительница Эрталии вышла замуж за старшего принца, ныне — короля Гильома? Да неважно. Так вот, там была подобная роскошь. Неужели тут тоже кто-то из королевского рода живёт? Я нерешительно застыла перед ступеньками.
— Давай-давай, раз уж госпожа хочет тебя видеть.
Мне было страшно пачкать такую белизну… Гарм, не испытывавший пиетета к роскоши, помчался вперёд, оставляя на ступеньках мокрые, грязные следы. И где умудрился найти грязь зимой? Я медленно двинулась за ним.
На втором этаже из пены волн рождалась обнажённая Афродита. Она лукаво улыбалась, скромно потупив глазки, и перстом касалась собственной розовой мраморной груди. Я почувствовала, что краснею. Интересно, конечно, быть родопсийским аристократом: осуждать девицу, если подол её платья показал носочек туфельки, но при этом украшать дома голыми каменными женщинами, очень реалистичными.
И тут же я забыла и про Афродиту, и про парадоксы вельможного благочестия: мясо. Запечённое, с кориандром, с базиликом и шафраном, с… Я потянула носом и вошла в распахнутые раззолоченные двери.
Покрытый алой атласной скатертью стол, уставленный серебряными и золотыми блюдами с мясом, дичью, фруктами, соусницами, сливочниками… Чуть не захлебнувшись слюной, я перевела взгляд на людей. Четыре кавалера, две дамы. Одна из дам в шёлковом ярко-синем платье с высоким кружевным воротником, присев, тискала Гарма, и мой пёс… мой пёс… вилял хвостиком! Ах ты шкура продажная!
— Ути бозе мой! — пищала красотка, сверкая бриллиантами в золотых волосах. — Ах ты прелесть какая! А кому ещё колбасочки?
Бесстыдник Гарм лизнул её прямо в карминовые пухлые губки. Ну надо же! А я и не подозревала, что мой герой может состроить настолько умильную мордашку!
— Кэти, ну фу, — скривился рыжеволосый мужчина в алом камзоле. — Мне потом будет противно тебя целовать!
Красавица фыркнула:
— Ну и не целуй. Да тызь мой сляденький!
— Р-ряв!
Пушистый хвостик завихлял ещё дружелюбнее. Розовая ручка с овальными ноготками взяла с подноса кусочек румяной колбаски. Девица подкинула его в воздух, и Гарм стремительно атаковал и тут же проглотил. Кроме четверых аристократов, в углу из-зв ширмы трое музыкантов, один из которых всё ещё держал скрипку на плече.
— У неё, должно быть, блохи, — безнадёжно заметил рыжий кавалер.
— Рамиз, отстань от Кэтти, — вздохнула вторая дама. — Пусть развлекается. А ты, девица, присаживайся и ешь не стесняясь. И расскажи нам, кто ты и как оказалась на улице.
Кожа красавицы была настолько белая, что сразу стало понятно: без пудры не обошлось. Голубые глаза подведены тушью. Ярко-зелёное платье из сияющего атласа, ожерелье из хризолита, заточённого в чернёное серебро… Наверное, если бы не писклявый голосочек — словно кто-то набрал леденцов в рот — я бы не узнала Синдереллу, младшую сводную сестру Ноэми.
— С-с… спасибо, — я сделала вид, что закашлялась, и на негнущихся ногах прошла к столу.
Поесть и бежать.
— Рамиз, — капризно заныла Кэт, — я хочу эту собачку.
— Десятую⁈
— Не жадничай. Девочка, сколько стоит твоя собачка?
Я чуть не подавилась куриной ножкой.
— Он не профаефа! — буркнула с набитым ртом.
Ну и пусть. Я никогда ещё настолько не хотела есть! Гарм тяфкнул, сел, поднял лапки, ушко и вильнул хвостиком.
— Это мальчик, Рамиз! — радостно воскликнула Кэт. — У моих девочек появится жених! Так и быть, милая, я заплачу тебе серебром.
— За пса? Серебром⁈
— Тебе напомнить, сколько стоил твой выезд?
— Но это была охотничья свора!
— Гарм не продаётся! — рассердилась я, налила себе вина, разбавила водой и выпила залпом.
Всё, хватит с меня. Надо убираться отсюда. Я поднялась.
— В самом деле, Катарина… — начал было Рамиз.
А Синди молчала и пристально смотрела на меня, и мне это всё сильнее и сильнее не нравилось.
— Бедная, бедная графиня Катарина, — вздохнул один из двух молчавших до этого кавалеров. — А я вот своей даме сердца ни в каком капризе не отказываю.
И он, взяв ручку Синдереллы, коснулся её пальчиков завитыми усами, не сводя с девушки горячего взгляда чёрных глаз. Третий — пухленький и напомаженный — завистливо посмотрел на счастливчика.
— Паршивые стихи, Лоренцо, — прервал его покрасневший Рамиз.
Так, нам точно уходить. Сейчас эти петухи схватятся и… Я решительно поднялась. Но красавчик оказался добродушным:
— Стихи, может, и неважные, а вот смысл в них… Как можно отказать таким милым глазкам? Смотри, друг мой, обиженная женщина способна отомстить за нанесённую обиду, а жена — отомстить вдвойне. Скупость мужа — оскорбление для жены.
Рамиз схватился за шпагу. Лоренцо тоже положил руку на эфес. А нет, я ошиблась: это было фальшивое добродушие.
