— Если хочешь, я перетащу постель на другую половину. Но Эйдэн сказал, цто…
— … меня надо приручить? — мрачно перебила я.
И слово-то какое неприятное: приручить. Как собачку. Нет, я понимала, что Третий ворон совсем не это имел ввиду, опять же: разные диалекты, но всё равно отчего-то разозлилось.
— … цто нам надо привыкнуть друг к другу. Он цказал, цто иногда надо дать шанс друг другу и процто быть рядом.
Видимо, Кар очень волновался, раз сбился, зацокав там, где мог говорить более-менее чисто. Он осторожно лёг. Это было странно — лежать рядом, смотреть друг на друга, но не видеть, а только слышать голос и чувствовать дыхание.
— Ну да. Эйдэн, конечно, мастер любви. Опыт. А ты потом тоже заведёшь вторую жену? Нет, я не против, так-то. Только это должна быть хорошая жена, добрая. Она, например, может любить шить и вышивать, я-то не очень это люблю. А я буду готовить. Могу тебе штрудель с грибами сделать. Или, например, седло барашка в сливочном соусе. Очень вкусно.
Кариолан поёрзал, вздохнул:
— У меня не будет второй жены, — прошептал тихо и как-то грустно.
Ну да, бедняга. Без второй-то жены тяжко. Мне аж стало обидно за Седьмого.
— Почему? Чем ты хуже Эйдэна?
— И у Эйдэна не было бы. На первой его женили в десять лет, и…
— Кто-то из воронов вошёл к его жене?
— Да. Фатьма родила первого сына Эйдэну от моего отца.
Я поперхнулась. Ну у них и… м-да. Традиции.
— Ну а вторую-то жену Эйдэн сам выбрал?
— Касьма — его жена по обету. Так говорят.
— Это как?
— Ну, Третий сказал, цто по обету. Касьму должны были казнить.
— За что? Она тоже сбежала от мужа?
Кариолан замолчал и запыхтел недовольно.
— Ты же сказала, цто вернулась бы? Знацит, не сбежала. Нет, Касьма убила ребёнка.
Точно… Женщин у них могут казнить за два преступления же. Мне стало холодно, и я вздрогнула всем телом. Ой, не надо мне обо всём вот этом знать…
— Чьего? Своего или…
— Ей было десять. Она нянцилась с детьми господина и утопила младшего. Её господин — каган, да продлят небеса его дни, сказал: убила.
— Господина? Мужа?
— Нет.
— У вас есть рабство?
— Конецно.
— А если она… случайно? На воде ведь всякое случается.
Я растерялась, попыталась прижать коленки к груди, но Гарм глухо заворчал. Ох ты ж… Прости, пёсик.
— Эйдэн заявил, цто ему был вещий сон, и он дал обет Утренней звезде, цто возьмёт в жену Касьму.
— И каган поверил?
Его недоумевающий взгляд я почувствовался кожей. Кариолан ответил не сразу:
— Обетами не лгут. Утренней звездой не лгут.
— Поэтому каган хочет убить Эйдэна? — тихо уточнила я.
— Эйдэн — трус, — терпеливо пояснил Седьмой ворон. — Он должен был принять бой с Великим Ницто, но бежал со своим отрядом в Драконий стан. Трус не может быть вороном! Семь воронов защищают степь с семи сторон света, а воронят хранит каган.
Я разозлилась. Приподнялась на локте и сердито спросила:
— А ты сам? Ведь после того, как Эйдэн прибыл в Драконий стан, и каган велел бросить его в яму, навстречу с Великим Ницто отправился твой отец, и, если правильно понимаю, выжил ты один? Но ведь выжил же как-то?
И тут же пожалела о своей вспыльчивости: Кариолан сел, обнял колени и тоскливо ответил:
— Отец отправил меня с письмом. Как единственного сына. Степь не может жить без воронов. Мне нужно женица на тебе и зацать сына.
Не, ну простые какие! Степь, понимаешь ли, не может быть без ворона! Я положила руки на его плечи:
— А Эйдэн? Он был не единственным сыном?
— У него был Сафат. Если бы Эйдэн погиб, Третьим стал бы Сафат.
Шестилетний мальчишка. Понятно. Вот только что-то в позе и в голосе Кариолана очень меня насторожило.
— Подожди, — прошептала я, — а если ты зачнёшь, и я рожу сына… что будет с тобой?
— Я отправлюсь на восток и смогу смыть с себя позор. Смогу стать героем.
Мне захотелось заорать, встряхнуть его как следует. Он, видишь ли, сможет стать героем! А я… а мой сын, значит, должен прям с пелёнок стать вороном и защитником⁈ А заодно и безотцовщиной. Но мне тут же стало безумно жалко Кара. И его, и всех этих воронов, заложников глупой морали, по которой каган отправлял их, по сути, на самоубийство.
— Почему каган казнил Фатьму и Касьяну? У вас же не казнят женщин? — обречённо спросила я, готовясь узнать ещё что-нибудь ужасное. И не ошиблась.
— Касьяну. И Нуинику, её доц. А Фатьма отреклась от мужа.
— А у вас такое возможно? — удивилась я.
А почему мне никто об этом не сказал?
— Конецно. Если муж опозорил свою цесть, то женщина имеет право уйти от такого безцестного мужа.
Конечно. И уйти именно в этот момент. Хотя можно ли винить Фатьму? Вряд ли она когда-то любила мужа, который стал им ребёнком. Ну и вообще.
— А Касьму за что? И Нуинику?
— Не надо тебе этого знать. Давай ноцевать?
— Давай я сама буду решать, что мне надо знать, а что нет?
Кариолан снова замолчал надолго, словно взвешивая все за и против.
— Давай откровенность за откровенность? — предложила я. — Ты можешь задать мне любой вопрос, и я отвечу на него абсолютную правду.
— Зацем?
— Потому что у мужа и жены не должно быть друг от друга тайн.
Даже чужих. Седьмой ворон решился не сразу:
— Хорошо. Каган видел вещий сон…
