Семён, чуть ли не сразу же побежал по мосту к кузне, на ходу что-то бормоча. Его энтузиазм был понятен — после вынужденного простоя он горел желанием наверстать упущенное.
— Семён, стой! — окликнул я его. — Куда ты торопишься?
Он остановился на середине моста и обернулся:
— Да как же, Егор Андреевич! Время-то идёт, а нам ещё столько сделать нужно! Я хоть печь разожгу, чтоб к вечеру…
Но я его одёрнул:
— Сегодня всё равно уже ничего не успеешь наплавить, не суетись. Завтра этим займёшься, заодно и новую реторту испытаешь.
Семён вздохнул, но спорить не стал. Он знал, что я прав — до вечера оставалось не так много времени, а для полного цикла работы со стеклом требовалось гораздо больше.
— А что, Илья уже сделал? — спросил он, возвращаясь к нам.
— Да, сделал. К завтрашнему дню остынет и будет готово, — ответил я. — А сейчас, давайте-ка займемся опорой, пока она совсем не завалилась.
Мы принялись за работу. Я распорядился, чтобы принесли камни — их было достаточно вокруг, — и мы стали укреплять покосившуюся опору. Работа спорилась: Митяй с Семёном таскали камни, и укладывали их вокруг опоры, а я руководил процессом, следя, чтобы всё было сделано правильно.
Солнце уже клонилось к закату, когда мы закончили. В итоге до вечера поправили опору, забросали её камнями, закрепили распорками. В общем, как новая получилось. Я отошёл на несколько шагов, чтобы оценить результат нашей работы, и остался доволен.
— А всё же откосы под ледостав сделать нужно обязательно, — напомнил я мужикам. — Заодно и от вот таких вот случаев будет спасать.
Те покивали, мол, да, барин, помним, что вы такое говорили.
— Ну, чего стоим? — спросил я, отряхивая руки от грязи. — Пора и домой. Скоро стемнеет, а дорога после дождя непростая.
Мы снова сели на лошадей и двинулись в обратный путь. Семён был задумчив — видимо, уже планировал завтрашний день и эксперименты с новой ретортой. Мы с Митяем негромко переговаривались, обсуждая, как лучше сделать откосы, чтобы держали крепче.
Когда мы вернулись в деревню, солнце уже почти скрылось за горизонтом. На улице стало прохладнее, и я поёжился, чувствуя, как холодный ветерок пробирается под одежду. Машенька встречала меня дома и уже начала беспокоиться, почему нас так долго нет.
— Всё в порядке? — спросила она, помогая мне снять промокший кафтан.
— Да, всё хорошо, — ответил я, проходя в горницу, где была растоплена печь. — Опору подправили, мост цел. Можно сказать, легко отделались.
Вечером ко мне во двор зашёл Илья. Он был в приподнятом настроении, глаза блестели, а на губах играла довольная улыбка. Видно было, что он принёс хорошие новости.
— Егор Андреевич, — начал он, сняв шапку и поклонившись, — хочу доложить, что новая реторта получилась на славу!
— Да ну? — я невольно улыбнулся, видя его воодушевление.
— Истинно так! И больше прежней, и стенки толще. Я её уже из печи достал и поставил остывать в пристрое. Завтра точно будет готова к испытаниям!
— Ну и отлично, — ответил я, довольный его рвением. — Завтра с утра приходи, вместе посмотрим, что у тебя получилось.
Илья ещё раз поклонился и, попрощавшись, ушёл. А я вернулся в дом, где Машенька уже накрывала на стол для ужина.
Мы быстренько перекусили — после дневных трудов есть хотелось, но усталость брала своё, и глаза слипались сами собой. Уже собирались ложиться, как услышали, что во дворе кто-то идёт.
Я выглянул в открытое окошко и увидел, что это Прасковья. Она шла медленно, словно боясь потревожить вечернюю тишину, и то и дело поправляла платок на голове.
— Прасковья! — окликнул я её. — Заходи!
Она вздрогнула от неожиданности, подняла голову, увидела меня в окне и облегчённо вздохнула.
— Ой, Егор Андреевич, напугали вы меня, — проговорила она, прижимая руку к груди. — Я уж думала, поздно не побеспокою ли?
— Ничего, заходи, — повторил я, отходя от окна.
Та поднялась по крыльцу, зашла и, стоя в дверях, доложилась, что Аксинья целый день пила липу, как я и велел, жар больше не подымался.
— Вот спасибо вам, Егор Андреевич, — говорила она, низко кланяясь. — Уж и не знаю, как благодарить. Девка-то моя совсем было разгорелась, думала, не выживет. А теперь, гляди-ка, лежит спокойно, даже кушать попросила.
Я кивнул, довольный результатом. Всё-таки медицина — великая вещь, даже такая простая, как отвар с коры ивы, да чай липовый с мёдом.
— Ты вот что, — сказал я Прасковье, — перед сном ещё дай ей пару глотков отвара с мёдом, чтобы ночью температура, не дай Бог, не поползла. А то, как всегда, под ночь такое случается.
Та кивнула, внимательно слушая мои наставления. Потом ещё несколько раз поблагодарила, всё кланяясь и желая всех благ, и ушла, пообещав завтра доложить о состоянии дочери.
Когда за Прасковьей закрылась дверь, Машенька в очередной раз удивлённо посмотрела на меня. В её глазах читалось восхищение, смешанное с недоумением.
— Егорушка, — сказала она тихо, — сколько раз видела, как лихоманкой болеют, но вот так, чтобы за день жар сбить, впервые вижу. Ты словно колдун какой.
Я в очередной раз отмахнулся:
