В какой-то момент жар стал почти непереносимым. Мы выскочили в предбанник, тяжело дыша и смеясь от переполнявших нас ощущений. Я зачерпнул ковшом холодную воду из бочки и вылил на Машку. Она вскрикнула, но не от боли, а от удовольствия. Её кожа, разгорячённая парилкой, мгновенно отреагировала на холод — покрылась мурашками, порозовела ещё сильнее.
— Теперь ты меня окати, — сказал я, подставляя спину.
Холодная вода обрушилась на меня водопадом, вышибая дух и заставляя сердце биться часто-часто. Это было невероятное ощущение — контраст между обжигающим жаром парилки и ледяной водой создавал в теле бурю эмоций и ощущений.
Мы сделали ещё несколько заходов в парилку, каждый раз увеличивая жар и силу ударов веником. После каждого захода окатывались холодной водой, давая телу отдохнуть и насладиться контрастом температур.
В последний заход я решил взять сразу два веника — дубовый и берёзовый — и начал работать ими одновременно, создавая вокруг Машки настоящий вихрь из листьев, пара и ароматов. Она лежала на полке, отдавшись во власть этого вихря, иногда постанывая от удовольствия, иногда замирая, когда ощущения становились слишком сильными.
Я чувствовал, как веники становятся продолжением моих рук, как через них я передаю не только силу ударов, но и энергию, жизненную силу. Машка это тоже чувствовала — её тело отзывалось на каждое движение, на каждый взмах, словно между нами установилась невидимая связь.
Когда жар достиг своего пика, я плеснул на камни настой из трав — смесь мяты, чабреца и душицы, которую специально приготовил для бани. Запах разлился по парилке мгновенно — свежий, терпкий, с нотками мёда и полевых цветов. Этот аромат проникал в каждую клеточку тела, очищая не только физически, но и духовно.
Мы выдержали этот последний, самый жаркий заход до конца, хотя казалось, что лёгкие вот-вот расплавятся от жара, а кожа превратится в раскалённый металл. Но когда мы вышли в предбанник, то почувствовали такую лёгкость, такую чистоту, какой не испытывали, наверное, с самого рождения.
Тело казалось невесомым, кожа — шелковистой и гладкой, мысли — ясными и чёткими. Все проблемы, все тревоги остались где-то далеко, смытые потом и горячим паром.
Мы облились холодной водой ещё раз, растёрлись жёсткими холщовыми полотенцами до красноты и сели за стол в предбаннике. Я достал кувшин с квасом — холодным, ядрёным. Налил в деревянные кружки.
— За новую баню, — сказал я, поднимая свою кружку.
— За новую баню, — эхом отозвалась Машка, и мы выпили этот квас, который после жаркой парилки казался вкуснее любого вина.
Мы сидели в предбаннике, остывая и наслаждаясь состоянием полной расслабленности и чистоты. За окном уже стемнело, но нам не нужен был свет — достаточно было мерцания углей в печи, отбрасывающих красноватые отблески на стены.
— Хороша баня вышла, Егорушка, — сказала Машка, допивая свой квас.
Мы ещё немного посидели, остывая и разговаривая о разных мелочах, а потом оделись и вышли в прохладный вечерний воздух, который после бани казался особенно свежим.
Утром проснулся от какого-то постороннего шума. Сознание медленно выплывало из объятий сна, но слух уже отчётливо улавливал негромкие шаги и звяканье посуды. Кто-то явно ходил по дому.
В голове мелькнула тревожная мысль: «Чужой». После истории с нападением на Ивана такая мысль была вполне естественной. Сердце забилось чаще, сон как рукой сняло. Я напрягся, прислушиваясь к звукам. Шаги были лёгкие, но уверенные — человек явно не скрывался, не таился. Но это не значило, что опасности не было.
Ещё не до конца проснувшись, я бесшумно склонился и достал из-под кровати саблю. Пальцы сжали прохладную рукоять, и это придало уверенности.
Стараясь не скрипнуть половицами, я осторожно встал с кровати. Сделал несколько шагов и тут неожиданно одна из досок под ногой предательски скрипнула. Звуки в горнице на мгновение стихли. Медлить было нельзя. Я рывком распахнул дверь, одним движением выскочил в горницу, держа саблю наготове.
И каково же моё удивление было, когда я увидел Анфису, которая суетилась возле печи. На ней был простой домотканый сарафан, волосы убраны под белый платок, а в руках миска с тестом.
Она аж подпрыгнула от неожиданности, выронив её прямо на пол, и завизжала так пронзительно, что заложило уши. Миска с глухим стуком ударилась о деревянный пол, тесто растеклось бесформенной массой, а Анфиса, прижав руки к груди, продолжала визжать, глядя на меня круглыми от ужаса глазами.
— Анфиса, мать твою! — крикнул я, всё ещё не опуская саблю, хотя уже начал понимать, что я просто забыл про новую стряпуху.
В этот момент в горницу выскочила Машка, на ходу завязывая платок.
— Что случилось? — выпалила она, переводя взгляд с меня на Анфису и обратно.
— Егор Андреевич, да что ж вы так? — прошептала побледневшая Анфиса, всё ещё прижимая руки к груди.
Я медленно опустил саблю, чувствуя, как напряжение отпускает, а на смену ему приходит неловкость. Действительно, выскочить с оружием на беззащитную женщину — не самый джентльменский поступок.
