Я сразу побежал к возвышению, короткими секущими ударами убивая сидевших за столами с краю. Пировавшие все еще не понимали, что происходит, несмотря на предсмертные крики сидевших рядом. Я успел выскочить на возвышение, когда ближний ко мне длиннобородый мужчина в бордовой тунике, обтягивающей округлое пузо, как у беременной женщины, схватил со стола круглое серебряное блюдо, с которого свалились куски мяса, и попробовал им закрыться, как щитом, причем держал на уровне головы. Видимо, считал, если он меня не видит, то и я его. Воткнул ему острие сабли в округлое пузо, которое оказалось удивительно мягким, клинок влез сантиметров на тридцать. Следующим ударом снес у следующего верхнюю часть головы, которая шлепнулась, издав чмякающий звук, на золотую чашу с мутным напитком, накрыв ее. Перед выпрямившимся в полный рост Белшаррушуром, облаченным в пурпурную тунику, я остановился.
Глядя на меня расширенными черными зрачками, он визгливо закричал:
— Ты знаешь, кто я такой⁈
— Знаю, — спокойно ответил я и косым ударом развалил его туловище на две части от правой ключицы до левого бока.
Верхняя часть как бы съехала, упав на стол и забрызгав все кровью. Лицо было повернуто вверх, и мне показалось, что Белшаррушур еще жив, что он все видит и не понимает, что произошло. Интересно, ему больно или уже нет? Нижняя часть тела еще пару секунд постояла, а потом как бы села на короткий диван, на самый краешек, не удержалась и завалилась на пол, застеленный красно-зеленым ковром.
Еще один удар — и сотрапезник Белшаррушура, сидевший слева от него и с кумарной ухмылкой наблюдавший за избиением пирующих, остался без головы, которая прокатилась, подпрыгивая по столу и упала на край пьедестала, а потом на пол у столов для пирующих более низкого ранга. Четвертый холуй куда-то исчез.
Поскольку избиение безоружных подходило к концу, я вернулся к тому, что всего несколько минут назад считалось соправителем Вавилонской империи, выдернул из ушей длинные золотые серьги с сердоликами, снял с рук по два широких решетчатых золотых браслета и еще пару массивных с ног. На последних были расположены по кругу в верхнем ряду овальные сердолики, а в нижнем — лазуриты. С пальцев обеих рук снял пять толстых перстней: четыре с красно-коричнево-желтым нильским камнем, как здесь называют египетскую яшму, и пятый — печатка с львом и именем владельца, Лев оказался плюшевым.
50
Как рассказал Белшуна, караула возле ворот богини Иштар не было. Его предупреждали, что с ними поработают жрецы, но результат переговоров не знал, поэтому обрадовался. Ворота открыли, опустили подъемный мост. На одной из башен развели яркий костер, чтобы был виден на третьей городской стене. Небольшой отряд вышел к развилке у храма бога Сина, чтобы показать кратчайший путь в город. Сопротивление собрался было оказать гарнизон замка возле ворот богини Иштар, но, когда им сообщили, что Белшаррушур убит, передумали. Заперлись и просидели тихо до рассвета. Возможно, еще кто-то погеройствовал бы, дураков всегда хватает, но узнали о смене власти утром, когда на улицах были смешанные патрули из мидийских и вавилонских воинов, и все горожане уже знали, что произошел государственный переворот.
До прибытия большей части байварабам в Старом городе была своя движуха. Неизвестные отряды врывались в дома сторонников Набунаида, убивали жильцов и уносили все ценное. Кто это был, осталось невыясненным. Поговаривали, что, судя по организации, действовали боевые дружины храмов. У них есть свои армии так называемых сторожей и охранников, набранных из рабов. Вернули себе все, что потеряли из-за действий Набунаида.
Утром я съездил домой, оставил коня в конюшне и сложил добычу в сундук. Кроме снятого с Белшаррушура и его ближних холуев, мне досталась доля от дорогой и большой посуды, которую не заныкаешь втихаря. По соотношению риска, затраченного времени и полученной выгоды это была одна из самых удачных операций за все мои жизни.
На обратном пути в Южный дворец, где был штаб байварабам, я сделал крюк, посетив дом Набуаххеиддина. Старик принял меня в той же комнате. На этот раз он лежал на топчане, и юная гибкая рабыня делала массаж тонкими пальчиками, глубоко погружая их в толстое, рыхлое, складчатое тело хозяина. Выражение лица у самого богатого вавилонянина было, как у нажравшегося крокодила, выползшего на речной берег, залитый солнечным светом.
— В Южном дворце погиб твой сын Иддинмардук. Прими мои соболезнования! — сказал я и добавил, перекладывая вину и на него: — Если бы знал, что он там, защитил бы, но ты не предупредил
— Я говорил этому дураку, чтобы не ходил туда. Он меня не послушал, — спокойно, будто речь шла не о сыне, сообщил Набуаххеиддин.
Вполне возможно, что Иддинмардук был в детстве усыновлен или зачат другим человеком. В Вавилоне такое часто практикуется. Так что его смерть не такое уж и печальное событие для «отца».
— Как ты думаешь, Куруш останется в Вавилоне или вернется в Мидию? — спросил Набуаххеиддин.
